Чтение онлайн

— Ну, товарищи, не ударьте лицом в грязь. Покажите свою хватку!

Пограничники подошли к сопке Голубиковой одновременно с колхозниками. Быстро разбившись на группы, заработали. В одной из групп, трудившихся у кустарника, Тимофей увидел Таню. Она оттаскивала с толстощекой подружкой выкорчеванные парнями пеньки и временами посматривала в сторону Тимофея. «Приметила», — подумал тот и, крякнув, ударил киркой по обгорелому пню.

Вскоре на машине подъехал Бакушев. Он потрогал свою клинообразную седую бородку и, оценивая ход работ, похвалил пограничников, сказал Ишкову:

— Через полчаса, старшинка, подброшу сюда пару подвод. Возить пни, сучья… Веселей так будет…

Работая, Тимофей украдкой наблюдал за Таней. Она ходила вяло, не смеялась, не шутила, была скучной, не похожей на себя. Один раз они столкнулись взглядами, и Таня улыбнулась, но не прежней озорной улыбкой, а робкой, неуверенной. И от этой неожиданной улыбки Тимофей почувствовал какое-то острое желание немедленно подойти к девушке. Но как это сделать?

Как набат, поплыл рельсовый звон, оповестивший о перерыве на отдых. Тимофей, в нижней рубашке, утирая мокрый лоб, уселся на зеленой траве около кустов багула. Нажметдинов лег на разостланную шинель, запрокинул голову и принялся смотреть в небо, по которому кучерявились белые облака: он обдумывал новые стихи. Тимофей сидел, обхватив колени, покусывая былинку.

В кустах зашуршало, и оттуда выглянула толстощекая девушка, подруга Тани. Она знаками подзывала к себе Тимофея.

— Ты, Ахмед, полежи, я сейчас, — сказал Тимофей, поднимаясь.

— Давай, давай, — отозвался тот, не поворачивая головы.

Когда Тимофей приблизился к девушке, она округлила глаза и прошептала:

— Иди вон к той сосенке. Таня ждет…

И скрылась в кустах. Тимофей зашагал к сосне. Через десяток шагов он увидел белый платок Тани. И вдруг заколебался: «Не повернуть ли назад? Что у нас с ней может быть? Не блажь ли это?» Но Таня сама уже шла навстречу Тимофею, не поднимая глаз, все с той же робкой улыбкой.

— Не сердись, Тима, что я тогда в клубе… Не могу без тебя.

Тимофей, смущенный, покрасневший, не знал, что сказать. А Таня неожиданно обняла его, крепко поцеловала в губы и, закрыв лицо, бросилась наутек.

Тимофея будто жаром обдало. Фу… Черт, а не девка. От такой голову потеряешь.

Медленным шагом он вернулся к Нажметдинову. Повар, вероятно утомленный творческими муками, спал. Во сне он блаженно ухмылялся.

— Проснись, Ахмед, — толкнул его в бок Тимофей.

Нажметдинов сел, протер глаза. И вдруг начал ругаться:

— Зачем разбудил? Кто тебя просил? Ты представляешь, что я во сне делал? Я девушку целовал! А-а, какая девушка! А ты разбудил… Кто просил?

— Я же не знал, Ахмед. Прости, — пряча улыбку, сказал Тимофей.

— Прости, прости, — по обыкновению быстро смягчился Нажметдинов. — Ладно… Зачем будил?

— Рассказать хотел… Да, чую, не стоит.

— Говори! — приказал Нажметдинов.

— Меня сейчас девушка поцеловала. Не во сне, наяву…

Нажметдинов защелкал языком:

— Счастливый ты человек!

— Счастливый? Не знаю, — сказал Тимофей.

Призывая к работе, ударили в рельс.

Незаметно наступил август, запылил на всех путях-дорогах. Днем в окрестных лесах одуряюще пахло настоенной на жаре хвоей. В поле под горячим ветром братски жались друг к другу колосья пожелтевшей ржи. Подсолнухи на огородах с рассвета до заката по-солдатски держали равнение на солнце. И совсем не соответствовал августовскому теплу и свету по-зимнему зябкий свист малиновки, прижившейся в ближнем колке.

Ишков жадными глазами оглядывал все кругом: он шел дозорной тропой в последний раз. Итак, кончился тот срок службы на границе, который определен ему воинскими законами. Последний наряд — и получайте, товарищ старшина, документы о долгосрочном отпуске и требование на проезд в жестком вагоне. До свидания, товарищ старшина, не забывайте нас!

Да, не забудешь ни этих мест, ни товарищей. Сколько тут хожено зимой и летом, ночью и днем. Было все: мерз, мок, в жару изнывал, недосыпал! Эх, забайкальские края, стали вы родными, близкими для пограничника, привык он к вам, полюбил вас.

Ишков мог бы остаться в Забайкалье. Мелекян предлагал ему перейти на сверхсрочную службу. Председатель колхоза Бакушев обещал устроить Ишкова по специальности — комбайнером в МТС. Только оставайся, срубим избу, подыщем невесту, погуляем на свадьбе. Но в том-то вся загвоздка, что невеста у Ишкова уже есть, ждет его домой на Алтай.

После ужина на заставе состоялся вечер песни. Загудели басы, залились тенора. Ишков спел «Всю-то я вселенную проехал», Нажметдинов исполнил татарскую песню, Мелекян — армянскую. Звучали украинская, казахская, грузинская песни. В заключение хором спели про то, как по диким степям Забайкалья тащился бродяга с сумой на плечах…

Это было последнее мероприятие, проведенное секретарем комсомольской организации заставы Сторожевой Ишковым.

…Утром, чуть свет, едва громкоголосые пичуги на тополях вокруг заставы сыграли подъем, к воротам подкатил грузовик. Из кабины вылез Паршин — тот самый, который привез на Сторожевую Тимофея. На крыльцо казармы вышел Ишков.

— Ну что, поехали, товарищ старшина? — спросил шофер, постукивая сапогом по шине: не спустила ли?

— Давай, друже, чуток задержимся, — попросил Ишков.

— А что такое?

— Да, понимаешь, у нас на участке сегодня ночью дельце случилось… Пойди в казарму, там все узнаешь подробно…

После заката погода испортилась: куражится ветер, по небу бродят косматые тучи, в разрывы между ними иногда пробивается тусклая луна.

Таня вернулась из клуба поздно, после киносеанса. Включила свет — словно огромной ладонью стерло темноту в комнате. Отца дома не было: уехал на совещание в районный центр. Садясь в машину, отец не переставал ругаться: зачем ему ехать на это совещание? В райисполкоме собирали для накачки председателей колхозов, отстающих с уборкой урожая, а «Пограничник», слава богу, рассчитался по всем статьям. Но председатель райисполкома распорядился категорически: всех собрать, всех подстегнуть полезно. Вот и поработай с таким руководителем.

Без отца Таня всегда скучала. Она была к нему так привязана, быть может, оттого, что выросла без матери, утонувшей при купании в озере, когда дочери не было и года. Бакушев, жалея дочь, остался вдовцом. Так и жили они уже двадцать лет вдвоем.

Таня села у стола, раскрыла книгу. Но читать не хотелось. На сердце было тоскливо, одиноко. Теперь такое настроение у нее было частым. Таня понимала, откуда оно: Тимофей. Если бы раньше ей сказали, что можно так влюбиться, она бы засмеялась. Еще чего не хватало! Она шутила с парнями, заигрывала, озорничая, даже целовалась, но все это было не то. А вот теперь этот пограничник вошел в сердце, вошел прочно, может, навсегда. Почему случилось так — Таня не могла понять. Да и не это ее мучило. Мучило другое: нравится ли она ему хоть немножко?