Чтение онлайн

– Половина седьмого, – сказала Ксения, и ее голос разметался по переходу слабым эхо.

– Мы снова вернулись не туда, – проговорил я. – И мы должны это признать.

Ксения молча взяла меня за руку и потянула наверх.

Народу становилось все больше, но вот что было странно: никто никуда не спешил.

– Сонные все какие-то.

– По-моему, просто грустные.

– Город грустных людей? – Задумался я. – В этом что-то есть.

– Зато тебя здесь никто не знает и не лезет со своим почтением.

– Может, мы в другом секторе? Не в Восточном?

Мы двинулись дальше. Машин по-прежнему было мало. Прохожие упорно не поднимали глаз, будто боялись увидеть, какая их окружает серость, и тем самым придавали пейзажу еще больше уныния.

Примерно через полчаса мы все же достигли относительно оживленного места. Проспект Независимости пересекался с другой широкой улицей, и движение здесь было поактивнее. На перекрестке даже стоял регулировщик в каске с красно-белыми полосами. В углу я увидел голубой джип с черными буквами «UN», и все окончательно прояснилось.

– Можно сразу возвращаться. Чего-то мы не доделали.

– Куда возвращаться? – Спросила Ксения.

– В две тысячи первый. Там хотя бы можно жить.

– Только не тебе.

– Тогда еще дальше, в семидесятые, шестидесятые.

– Я туда не хочу, да и не нужны мы там.

Из джипа вылез долговязый молодец в военной форме и фамильярно поманил нас пальцем.

– Это что за телодвижения? – Процедил я вполголоса.

– Давай подойдем. Ведь они здесь… хозяева, – сказала Ксения. – Ты ствол точно оставил?

– Оставил. А зря.

Вблизи солдат выглядел еще моложе, выше и костлявей. Из-под голубого берета выбивалась вялая челка альбиноса, большие водянистые глаза смотрели на нас весело и совсем не враждебно.

– Паспорт, – потребовал он, делая ударение на последнем слоге.

Тайная надежда на то, что юноша – рекрут из какой-нибудь Рязани, рассыпалась.

– Паспорт нет? – Сказал солдат равнодушно. – Так стоять.

Он что-то негромко вякнул своему напарнику, наблюдавшему за нами из машины. Тот связался с кем-то по радио и, пролаяв несколько непонятных фраз, удовлетворенно откинулся на спинке сидения.

– Сам-то откуда будешь? – Спросил я. – Спик инглиш? Уот кантри ю фром?

– Юроп, – охотно отозвался долговязый. – Можно по-русски, я понимаю. Оружие, пропаганда? Недозволенные вещества?

– Никаких веществ, – я демонстративно развел руки в стороны. – У нас все в порядке. Фрэндз, андэстэнд? Ну что, мы пойдем?

– Так стоять, – приказал он. – Сейчас комендатура и протокол, потом свобода.

Второй солдат вышел из машины и начал меня педантично обыскивать. Не найдя ничего подозрительного, он занялся Ксенией. Увидев, как он ее лапает, я закусил губу. Это была не ревность, а нечто гораздо более жгучее. Если бы так обошлись с девушкой Куцапова, он бы, наверное, не стерпел. А я ничего, я выдержу. Потому что у них есть маленькие красивые автоматы. И потому что я тряпка.

– Мадам не может жить без телевизора? – Насмешливо поинтересовался ооновец, поигрывая дыроколом.

– Я официальное лицо! – Опомнился я. – Свяжите меня с Николаем Трофимовичем из Восточного сектора.

– Сожалею, – солдат отрицательно качнул головой.

– Тогда с мистером Ричардсоном. Я требую!

– Требовать не надо. Паспорт нет – нарушение режима. Сейчас комендатура.

К нам подъехал бронированный грузовичок, также выкрашенный в нежно-голубой цвет. Сзади открылась широкая дверь, и из кузова выпрыгнули двое в черных рубахах. На плечах у них висели знакомые автоматы Калашникова, а их рукава, несмотря на прохладную погоду, были закатаны до локтей. Под эсэсовцев косят, решил я. Это могут быть только наши.

Молодчики затолкали нас в машину и подошли к ооновцам. Они перебросились краткими репликами, дружно захохотали и снова разделились на две пары: голубую и черную. Первая уселась в джип, а вторая направилась к нам.

– Подожди! – Крикнула Ксения солдату в берете. – Пульт отдай, зачем он тебе?

– Извиняйте, – оскалился он и бросил ей дырокол.

Дверь тут же захлопнулась. Мы очутились внутри металлической коробки с жесткими лавками по бокам и крохотной зарешеченной лампочкой на потолке. В кузове было нестерпимо душно, пахло блевотиной и застарелой мочой.

Дверь снова распахнулась, и к нам присоединился один из чернорубашечников. Он устроился в противоположном торце и два раза хлопнул по стенке. Двигатель заурчал, и грузовик медленно тронулся.

– Здесь недалеко, – зачем-то сообщил «эсэсовец».

– Ты русский?

– Какая разница?

– Рукава хоть отверни, не позорься!

Он закурил и начал насвистывать. Машина наехала на какой-то камень, нас подбросило и боец закашлялся. Когда он задрал голову к лампочке, я успел рассмотреть его морду. Бойцу не было и двадцати.

– Мамка не ругает, что Родину продал?

– Где ты ее видишь, родину? – Огрызнулся тот.

Ксения ткнула меня ботинком и сказала:

– Отстань от него. Лучше подумай, как нам включить телевизор.

Я нахмурился, соображая, что она имеет в виду, и Ксения показала глазами на дырокол.

– Это надо сделать до комендатуры, там кино не любят.

Боец тревожно зашевелился, пытаясь расшифровать наш разговор.

– По пути из машины в комендатуру не успеем, – продолжал я. – Зрители набегут. А здесь… Я не представляю, куда… то есть где его смотреть.

– Где-где… Откроем передвижную киноточку. Каскадеры хорошо зарабатывают.

– И часто сворачивают себе шею.

– Это лучше, чем всю жизнь… смотреть рекламу.

– Пожалуй, да. Где экран установим?

– Сзади.

– Заткнитесь там, – не выдержал солдат.

– Как скажешь. А скоро на месте будем?

– Считай, уже приехали.

Мы с Ксенией переглянулись.

– Ноги не сломай, – прошептала она.

Задняя стенка грузовика мгновенно исчезла, и в глаза ударил яркий свет.

– Что это? – Испуганно воскликнул конвоир, вскакивая с места.

Я встал на самый край пола. За ним неслась дорога – слишком быстро, чтобы прыгать.

– Стрелять буду, – неуверенно предупредила черная рубашка.

– Он может, – сказала Ксения.

– Да.

Пуля от этой твари или раздробленные кости, ничего себе альтернатива! Или всю жизнь «смотреть рекламу». Ну уж нет.

Я развернулся спиной к дыре и, взявшись за скамейку, опустил ноги на летящий асфальт. Поймать скорость и побежать за машиной не удалось, и я потащился по асфальту как куль с песком. Подтянуться и залезть обратно я не мог – пальцы соскальзывали с гладкой доски, а больше уцепиться было не за что.