Месть обреченных
Шрифт:
Щеголь, вертевший в руках короткий меч, посмотрел на Груббера:
– Получается, мне необходимо убить кого-то, чтобы он заработал?
Что-то в тоне гостя не понравилось оружейнику, и он уже ругал себя за пьяный язык, однако ответил:
– Получается, так…
Незнакомец с пепельными полосами засмеялся:
– А вы на редкость смелый человек, если говорите мне подобные вещи в таком месте.
Груббер насторожился:
– Мне нечего бояться… Вы не выйдете живым из этого подвала, если попробуете… Что вы делаете?!
Щеголь угрожающе повернул меч острием к оружейнику.
Груббер предупредительно пробормотал:
– Стоит мне сказать слово, и ты упадешь на пол по кускам, когда десяток сторожевых клинков сорвутся со стены!
На щеголя это не произвело ни малейшего впечатления.
– Простите, герр Груббер, но вряд ли вас услышат даже ваши стальные сторожа. Боюсь, вы больше никому ничего никогда не скажете.
Груббер уже открыл рот, чтобы выдохнуть заклятье, но в последний момент увидел, что глаза у его собеседника горят неестественным багрово-фиолетовым светом, а в подвале по стенам носятся непонятные тени. Слова застыли у него на губах, а язык самопроизвольно стал ворочаться во рту в разные стороны. Груббер вдруг почувствовал, что челюсти его сдавило, послышался тихий хруст и оружейник понял – ломаются на куски его никогда не болевшие зубы. Неведомая сила распахнула его рот и захлопнула снова. И еще и еще. Рот Груббера раскрывался и закрывался с такой силой, что рвались лицевые мышцы, а зубы, ударяясь друг о друга, превращались в белое крошево. Язык ворочался как змей на сковородке, и, попадая между зубами, превращался в кровавый кусок человеческого мяса неопределенной формы. От боли оружейник едва не сошел с ума. Он упал на пол, а рот продолжал биться в собственной агонии как пресс в кузнечном цехе гильдии оружейников Шленхау. Груббер откусил два пальца правой руки, которой пытался схватить пляшущую нижнюю челюсть и чуть не подавился ими.
Щеголь подошел к извивающемуся на полу от дикой боли оружейнику и ласково сказал:
– Никто не узнает, что я приходил к тебе за мечом. А эту дрянь, что ты мне пытался продать, я засуну тебе в задницу немного позднее. Ты умрешь, Груббер, умрешь за проступок своего папаши. А я заберу то, что он украл у меня.
Толстяк сквозь слезы умоляюще смотрел на мучителя:
– Г.р..д… дъчь…умолъюю….
– Что? Дочь? Конечно, я о ней позабочусь! Так же, как твой отец позаботился о моей! Ты забыл? Ты же пригласил меня в дом, сам, собственноручно. И я смогу приходить сюда, когда захочу. Разве не так?
Груббер что-то невразумительно мычал. По толстому лицу его струились слезы вперемешку с кровью и соплями. Он с неизъяснимым ужасом смотрел на острие мерцавшего во мраке острия меча, на котором отражался огонек масляной плошки, стоявшей на трапеции наковальни.
– Не я убью тебя, Дитрих. Я пришел, собственно, не за этим мечом. Мне нужно то, что ты хранишь в бочке с кислотой, там, в углу. Мне нужен Кровоточащий. Эта вещь не твоя, и я пришел забрать ее. А жить ли тебе – или умереть – решать не мне. И, полыхнув глазами, щеголь перевел взор с оружейника, на бочку, в которой пенилась зеленая едкая масса.
Лежащий на полу Груббер почувствовал затылком какое-то движение и с неимоверным усилием повернул голову с напрочь разорванной челюстью.
Послышался глухой стук, и бочка зашевелилась, а потом опрокинулась набок. Зеленая жижа, отвратительно смердя и булькая, ринулась по каменному полу, а в бочке что-то завозилось и стало потихоньку выползать из ржавого чана.
То, что открылось взору полуживого от боли и ужаса оружейнику, заставило его изувеченный рот выдать такой ор, что от крика, казалось, могут обрушиться своды подземной кузни. Крик сорвался на визг, когда нечто окончательно выползло из опрокинутой бочки и повернуло голову к Грубберу. Извиваясь, разъеденный кислотой человеческий труп хлестал в разные стороны обрывком позвоночника, что торчал из разложившейся спины. Потихоньку продвигаясь по полу, существо беззвучно шамкало ртом с черными остатками зубов и пустыми глазницами, истекающими жижей, и смотрело вперед, прямо на оружейника. Груббер почувствовал, что его видят! Мастер стал потихоньку отползать к выходу, затем поднялся на ноги, однако половинка трупа неожиданно резво приподнялась на руках, в одной из которых был зажат ржавый клинок странной волнистой формы, и резво перебирая руками, оказалось рядом с Дитрихом. Подпрыгнув на ладонях, как на пружинах, оживленная половинка некогда человеческого тела размахнулась прогнившей рукой и ударила мечом Груббера в бок.
Груббер как во сне ощутил холод ржавого лезвия с щербинками и заусенцами, продирающегося через толщу его кишок. Этот смертельный холод закончился уже на половине пути клинка, потому что Дитрих Груббер, оружейник с улицы Длинных Ножей, умер от болевого шока.
Незнакомец выбрался из подвала, держа в руках завернутый в тряпицу ржавый клинок. За ним, цепляясь остатками пальцев за стальные прутья лестницы, выполз труп.
– Пойдем, дочка. Сейчас ночь, все спят, и мы потихоньку проберемся на кладбище «Тран Кельдер», чтобы достойно похоронить тебя. А потом я навещу одну незамужнюю сироту.
Убийца расхохотался собственной шутке и отточенным движением элегантно надел шляпу.
Труп послушно наклонил истерзанную голову и пополз за своим освободителем. Незнакомец уже собрался выходить, однако, словно вспомнив о чем-то, подошел к люку и крикнул в темноту подвала:
– А ты чего там разлегся? Давай-ка, прошвырнись с нами, покажешь короткий путь. Я мало знаком с вашим паршивым городом.
Внизу что-то пошевелилось.
Глава 2. Дыхание чумы
Крестьянская повозка, дребезжащая по неровной дороге, сбавила ход. Вдоль обочины, согнувшись под тяжестью мешка изрядных размеров, шел парень лет двадцати. Маленькая вязаная шапочка весело торчала на макушке его черноволосой головы, на висках которой уже погуляла седина. Длинные, давно нечесаные волосы спутались от пота и грязи. Широко улыбаясь кривозубым ртом, он щурился от солнца, и что-то мурлыкал себе под нос. Серые глаза блуждали по лесному гребешку, что тянулся вдоль дороги с правой стороны. Слева от пути раскинулись засеянные пшеницей поля и далеко впереди виднелись крестьянские дома. Прямой, даже несколько благородный нос путника вдыхал в себя ароматы жизни.
«Даже не вериться, что где-то так хорошо…» – сказал он себе, и его лицо на минуту омрачилось.
«Подбросить, дружище?» – пророкотал мощный бас монаха в черном кожаном плаще, что сидел на повозке, понукая «непокорную скотину». По татуировке собачьей головы на запястье левой руки, парень понял, что служитель из монастыря «Пут Санатакия». Этот духовный центр уже в течение двадцати последних лет являлся культовым местом для сторонников Отступника, также известного как Отринувший Судьбу.
– Спасибо, я и сам дойду. Пешком – приятнее. Столько красоты вокруг!
Монах пожал плечами, но обгонять не стал, парень сразу признал в нем болтуна.
– Как хочешь. Сам-то кто будешь?
– Менестрель.
Монах с интересом посмотрел на парня.
– Ишь – ты! Песенки, штоль, сочинять можешь? Ловко! Ваш брат нигде не пропадет! В Шленхау направляешься? Там скоро у нас грядут большие перемены. Столько господ приедет – никогда такого не было прежде! Со всего королевства слетятся, как мухи на… на мед. Будут государя нам выбирать. Так что можешь подзаработать, дружок, если вовремя виршей кому-нибудь задницу вылижешь! Или песенку сочинишь!
Парень усмехнулся:
– Зря вы так. Я все больше про любовь. Вдохновение найдет, я и…
Хохот из широкого, полного крепких лошадиных зубов монашеского рта потряс повозку так, что кобыла укоризненно повернула голову на возницу.
– Вдохновение! Ох, мать такая! Вдохно… ой, не могу! Обделаться можно! Ну, уморил, чудак. Да откуда ты такой взялся-то?
– Из Чартица.
– ЧТО?
У монаха вытянулось лицо и задергалось веко правого глаза. Он механическим движением вдруг стал отряхивать свою одежду, и, дико взглянув на парня, так наддал хворостиной по спине каурой, что та, заржав, подняла хвост и рванула повозку со всей мочи. Скоро «черного брата» и след простыл.