Месть обреченных
Шрифт:
Парень остановился, проводил его грустным взглядом, вздохнул и пошел дальше.
Монахи Утренней Звезды – было необыкновенное и очень молодое движение. В отличие от поклонников стихийных богов, некогда царствовавших в Треснувших Королевствах, сторонники Отступника не стремились заслужить уважение у своего повелителя праведной жизнью. Основной целью нового учения (верой называть Утреннюю звезду было бы неправильно), захлестнувшего королевства почти полвека назад было не поклонение новому богу, а желание сравняться с ним и превзойти. Восторжествовала человеческая индивидуальность, эгоизм и личные амбиции. Поэтому в монастырях Утренней звезды их жители находились по доброй воле и до определенного момента, когда монах начинал осознавать, что он готов для больших дел на большой земле. В монастыре люди учились искать в себе способности, превосходящие умения остальных людей, учились, как достигать выгоду для себя из ошибок других, учились в полной мере наслаждаться жизнью. Утренняя Звезда отвергала само понятие Веры и Судьбы, говоря об уникальности человеческой личности, и многим нравилось это новое, столь чуждое религии Стихийных богов, учение. В монастырях люди были предоставлены сами себе, строгих обрядов было немного, потому что весьма приветствовалось, если адепт сам создавал обряд, который помогал ему в постижении истин или общении с демонами – мудрыми существами, пришедшими вслед за Темным Пророком и одно время даже появлявшимися среди людей. Все человеческие чувства были поставлены на службу одному – совершенствованию духа и тела. Новое учение не ругало человеческих слабостей, считая их главным отличием человека от животного, делающего все лишь по необходимости. Но и не потакало им. Фактически, человек ничего не терял, приходя в черные монастыри, он просто изменялся. Монастыри были смешанные, мужчины и женщины свободно общались друг с другом и могли позволить себе большее. Вся разница между жизнью за стеной и снаружи стены была в том, что снаружи человек приходил к истине методом проб и ошибок, а в монастыре он постигал ее в общении с единомышленниками и существами более высокого порядка. С ними неофит связывался при помощи сугубо индивидуальных или общепринятых магических ритуалов, открывавших в человеке новые способности.
Встреться бродячему менестрелю настоящий монах Утренней Звезды, а не один из многих жизнелюбцев, растящих свои пороки за монастырский счет, он никогда бы не посоветовал молодому музыканту «вылизывать зад виршей», а, напротив, рекомендовал бы «продрать этих зажравшихся дворян хорошей, правдивой песней», или что-нибудь в том же духе.
* * *
С юго-запада город Шленхау окружен высокой стеной из гранитных камней общей протяженностью примерно около пяти миль. Через каждую милю имеются мощные двойные ворота, в которые вливаются торговые дороги со всех окрестных владений знати Треснувших Королевств. После длительных междоусобных войн страна так и не оправилась и король, чьей резиденцией в течение последних пятидесяти лет служил хорошо укрепленный Юрбург, не мог даже высморкнуться, не спросив разрешения своих многочисленных вассалов. Гендин фон Клауре, двоюродный брат короля, герцог Гетервиндский, граф Вайдерренский и прочая и прочая и прочая… был жестокий, но умелый правитель, сумевший поднять Юрбург, Варстин Дар, Торко и Шленхау с окрестностями в буквальном смысле из грязи. Слава городов, развивавшихся под чутким руководством герцога, заставила призадуматься дворянство всего Треснувшего Королевства. После скоропостижной смерти от апоплексического удара старика сюзерена знать стала близка к решению о коронации герцога; необработанный алмаз – огромная страна с собственными выходами к морю грозила превратиться в набор жалких провинций. Тем более что алмазные прииски, богатейшие леса и морские ресурсы давно мозолили глаз как крепкой, но небогатой империи Снежных Утесов, так и живущей за счет пиратства и захвата территорий отсталых народов торговой державе Рыжих островов. Так что стена, построенная на единственном доступном для штурма участке подхода к Шленхау, который защищен морем с запада, а с северо-востока рекой Бран, была своевременна по сей день.
На стене, по дорожке между гранитными зубцами прохаживается народ, приезжие, желающие осмотреть город с высокой точки. В двух башнях, с северной стороны и с южной соответственно находятся помещения стражей – Часовых. Эта одна из старейших каст, сложившихся в Страже Шленхау, за мирное время не утратила боевой выправки и подвергает проверке грузы торговцев, курирует поступления в казну Шленхау из окрестных деревень и, естественно, охраняет город. Конечно, эта, казалось бы, основная задача Часовых не имеет приоритета над остальными, более приятными обязанностями. Часовые не бедствуют, поэтому в Страже Шленхау каждый солдат после сорока мечтает доработать последние годы Часовым, чтобы жить до выслуги безбедно и спокойно. Другое дело, что в Страже не всем удается дожить до сорока… Поэтому среди Часовых – мало достойных «уличных» ветеранов. Скорее, это бывшие работники пера и пергамента, не совавшие носа дальше своих каморок и не принимавшие участия в подавлении уличных бунтов, охране важных персон и важных церемоний, раскрытии преступлений и поимке преступников разных мастей.
Именно поэтому бумага сверху, с которой несся, расшвыривая изумленных прохожих, Блай Свистун, наделала такого переполоху в рядах Часовых, что Свон Лютер Хельсе – командир гарнизона крепостной стены и сторожевых башен, прочитав приказ, подписанный САМИМ Клеменсом Вейсом, Клеменсом «Палашом», пришел в уныние.
Собрав всех подчиненных ему стражей, кроме тех, кто стоял на воротах, Хельсе дребезжащим голосом поведал братьям по оружию содержание бумаги.
Не просто гробовое, а замогильное молчание охватило широкую залу на втором ярусе южной башни, когда тридцать солдат выслушали своего начальника. Стражи опускали головы, кое-кто в волнении кусал губы.
– Что, так вот всех? Убивать, если приблизятся на полет стрелы? Безумие какое-то… У меня в Чартице родня, я не стану стрелять в своих…
– Ма-алчать! – взорвался Хельсе. Приказы Палаша обсуждать не нам. Если придется, я… Да! – зловеще повернулся он к упрямому стражнику – Ты, Брендок, видел когда-нибудь больного Чумой?
Солдат опустил голову.
Хельсе обвел подслеповатыми глазами собравшихся часовых и сказал: «По свидетельствам лекарей, это не бубонная и не легочная чума, но нам от этого не легче. Я до конца своей паршивой жизни не забуду лица больных бубонной Чумой! Гниющие язвы на шее, черные пятна на теле оттого, что кровь льется под кожу! Смерть наступает в течение суток после заражения. Если на тебя чихнут, если ты увидишь дома дохлую крысу, если на тебя перескочит блоха с чумного – можешь заказывать себе гроб! Я прекрасно помню эпидемию двадцать лет назад. Людей хоронили деревнями! Деревнями!!! Если заболеешь, помощи не жди! Будешь гнить до тех пор в своей вонючей койке, пока соседи задыхаться не начнут. Тогда твой дом сожгут. Целые районы становились кладбищами! Я спасся тогда, набив морду вышестоящему по службе и попав на гауптвахту. Туда чума не добралась… Я не знаю, что за дрянь косит людей в Чартице, Зеленых полянах и Ниргуше, но с этого момента с той стороны в город никто не войдет!
* * *
По стальным шлемам – саладам Часовых барабанил мелкий противный дождь. Всматриваясь в туманную вечернюю мглу, люди ежились и стирали влагу с лица руками. Вдалеке петлял Бран, змеиными кольцами стелющийся по равнине. Все ворота города были заперты, а решетки опущены. Город объявлялся закрытым для всего окружающего мира на неделю. А то и более.
Брендок Байер в напряжении теребил мокрый рыжий ус. Его высокий лоб покрыли хмурые морщины. Стражник волновался, то и дело подходил к факелу, торчащему в зубце стены, чтобы погреть окоченевшие руки. Ночь выдалась на редкость холодной.
В тумане показалась фигурка человека, и сразу же с высоты раздался грозный оклик «Стоять»!
Байер натянул тяжелый башенный лук в две трети человеческого роста высотой и хорошенько прицелился.
– Стой, где стоишь! Назови себя и скажи, откуда идешь! У нас есть приказ стрелять в любого! В окрестностях города чума, так что советую убираться, пока твои кишки не покормили крыс!
Из тумана показалась фигура паренька с мешком за плечами. Он предостерегающе вскинул руки:
– Пожалуйста, не стреляйте! Я иду из Чартица, меня зовут Ян! Андерас Ян! Я принес вести из города!
Справа раздался крик:
– Считаю до трех, парень! Убирайся подобру-поздорову! Стража шутить не умеет!
Байер закричал:
– Постойте, ребята! Прошу, погодите стрелять! Сынок, – закричал стражник во тьму, – если ты из Чартица, тогда должен знать Хельгу Байер! Она жена старосты! Скажи, с ней все нормально? Я ее брат!
Парень вскинул голову, ища глазами стражника на стене, и когда, наконец, увидел обращавшегося к нему рыжеусого часового, крикнул:
– Староста был болен, когда я уезжал. Сейчас, наверное, уже отдал богу душу! Жену он отправил с детьми, но не знаю куда! Они, наверное, живы и здоровы.
Байер не смел поверить надежде, однако, ликуя в душе, сорвавшимся голосом хрипло спросил:
– А откуда ты знаешь про это?
– У меня письмо от старосты! Письмо для господина Вейса! Я должен передать лично ему в руки!
Байер в нерешительности замер. Стража вокруг задумалась. С одной стороны, они были обязаны сообщить о письме для комтура из больного Чартица, но с другой стороны оставалась немалая доля риска. Парень мог попросту блефовать, чтобы попасть в город до наступления темноты. Встречаться с бродягами и разбойниками, шастающими в окрестностях города, не хотелось никому и никогда.
– Вот что – наконец-то решил часовой – снимай с себя всю одежду, до исподнего! Развязывай мешок и выкидывай свое барахло. Потом сложишь все в кучу и сожжешь! Киньте ему факел и принесите мою рубаху и порты из казармы!
Кто-то бросил вниз факел, который парень поднял. Вздохнув, он вытащил из мешка нехитрые пожитки, кошелек, мандолину и футляр с пергаментом отложил в сторону, и покорно стал стаскивать с себя одежду, ежась от холода и от ощущения направленных на него длинных стрел.
Когда парень, в чем мать родила, стараясь прикрыть рукой срам, поджег ворох одеяния, Байер кинул ему кусок серого жирного мыла, острый нож и грубую щетку из конского волоса.
– Иди, мойся в Бране, затем обрежешь свои лохмы. Только так попадешь в город!
Парень покорно взял вещи, брошенные ему стражником, и поплелся к реке. Некоторое время со стены был слышен плеск воды, и, примерно через час путник вернулся с неумело постриженной головой, парой порезов под ушами и на шее. Одежда Байера висела на костлявых плечах мешком. У юнца был настолько глупый и беззащитный вид, что на лицах суровых стражников появились улыбки, однако общая атмосфера напряженности и страха не дала веселью хода.