Чтение онлайн

Я вскинула голову.

— Простите?

Дарен сделал шаг к столу, положил ладонь рядом с заявлением и наклонился вперед, глядя на меня так пристально, что дышать сразу стало труднее.

— Вы хотите уйти не потому, что вчера произошло что-то неправильное. А потому, что боитесь, насколько правильным оно оказалось для вас.

Я ничего не ответила.

Не смогла.

Потому что в этой фразе было больше правды, чем я могла вынести вслух.

— Вы не имеете права, — сказала я наконец очень тихо.

— На что именно?

— Говорить со мной так, будто вы знаете.

— Я знаю.

И снова тишина.

Я смотрела на него и чувствовала, как всё моё утреннее достоинство, все сухие формулировки, все усилия собрать себя обратно тают под его взглядом так же беспомощно, как таяла я ночью под его руками.

— Не делайте хуже, — сказала я.

Дарен медленно выпрямился.

— Хуже? — повторил он. — Вы кладете мне на стол бумагу, в которой собираетесь уйти из моей жизни под видом аккуратного профессионального жеста, и после этого говорите мне не делать хуже?

Я стиснула зубы.

— Это не ваша жизнь.

Вот тут у него на секунду что-то изменилось в лице.

Едва заметно, но достаточно, чтобы я поняла: ударила.

— Не моя? — переспросил он.

Голос остался ровным, и именно поэтому я сразу пожалела о словах.

Нет ничего страшнее мужчины, которого задели именно там, где он уже не может позволить себе злость. Потому что тогда в нём остаётся только правда. Тяжелая, взрослая, беспощадная.

Дарен отодвинул заявление от себя кончиками пальцев, как вещь, к которой еще не решил, стоит ли прикасаться снова.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Тогда скажите иначе. Для чего именно вы хотите уйти?

Я смотрела на него и думала о том, как ненавижу его в такие минуты. Не за жестокость. За точность. За то, что он всегда безошибочно находит то место, где я ещё могу солгать, и просто встаёт там, не давая пройти.

— Для того, чтобы это не зашло дальше, — сказала я.

— Поздно.

— Это не решаете вы один.

— Нет, — ответил он. — Но и не вы одна, как я вижу.

Я опустила взгляд.

Потому что если бы не опустила, он бы увидел всё.

Боль. Тоску. Любовь, которой уже стало слишком много. И ещё ту самую тихую ничтожность, что с утра сидела во мне как гвоздь: рядом с ним, с его именем, его жизнью, его масштабом даже моё чувство кажется почти постыдно маленьким.

— Вы не понимаете, — сказала я.

— Тогда объясните.

И это было хуже всего. Потому что объяснить — значило бы раздеться перед ним куда страшнее, чем я раздевалась ночью.

Я сделала вдох.

— Я не могу дальше быть вашим целителем так, будто всё осталось прежним. Не могу приходить к вам с настоем, брать ваши руки, сидеть у камина, следить за вашим голосом, смотреть, как вы себя уничтожаете, и делать вид, что это всё ещё только работа. Не могу больше прятаться за долг там, где у меня уже давно нет одного долга.

Дарен слушал, не перебивая.

В светлых глазах не было ни насмешки, ни жалости. Только то самое страшное внимание, которое всегда делало меня перед ним меньше, чем хотелось бы.

— И поэтому вы решили уйти, — сказал он.

— Да.

— Чтобы сохранить порядок?

Я горько усмехнулась.

— Хотя бы остатки.

Он помолчал. Потом подошёл ближе.

Слишком близко для разговора. Слишком спокойно для ссоры.

— Тэа, — сказал он тихо. — Посмотрите на меня.

Я не хотела.

Разумеется, посмотрела.

— Вы правда думаете, что я позволю вам уйти с этой бумагой в руках так, будто дело только в вашем порядке?

— А в чём ещё?

На секунду мне показалось, что он не ответит. И это было бы легче. Но Дарен, видимо, решил в это утро не щадить никого.

— В том, — сказал он, — что вы уходите не от ошибки. Вы уходите от того, что она не была ошибкой для нас обоих.

У меня дрогнули губы.

Проклятье.

Самое унизительное, что может сделать мужчина с женщиной, — это не отвергнуть ее любовь. Увидеть её и назвать вслух тогда, когда она сама еще надеется сохранить хоть какую-то форму.

— Не надо, — сказала я.

— Надо.

— Зачем?

— Затем, что я не вернусь к прежней жизни без вас только потому, что вы с утра решили назвать это достоинством.

В комнате стало так тихо, что я слышала собственное дыхание.

Не вернусь.

Он сказал это почти ровно.

Как если бы речь шла о деле, которое невозможно будет вести прежним способом. Но я уже знала его слишком хорошо, чтобы не услышать за этой сухостью всё остальное.

Я закрыла глаза на секунду.

Потому что слёзы подступили так внезапно, так унизительно быстро, что если бы я продолжала смотреть на него, то расплакалась бы.

А плакать при Дарене я не собиралась.

Не собиралась, разумеется.

Только голос всё равно сорвался, когда я тихо спросила:

— И что мне с этим делать?

Дарен подошёл ещё ближе.

И ответил так, что у меня внутри всё рухнуло окончательно:

— Остаться.

Я не помню, в какой именно момент поняла, что уже не уйду.

Наверное, не тогда, когда он сказал это. И даже не тогда, когда я подняла на него глаза и увидела, как страшно спокойно он держится — не статусом, не привычкой власти, а самим собой. Не архимагом, который велит. Мужчиной, который, кажется, уже слишком поздно понял, насколько сильно я стала частью его жизни, и потому не собирается изображать благородную отстраненность.

Скорее это случилось позже. В той короткой тишине, которая наступила после слова “остаться”.

Я стояла напротив него — с пересохшим горлом, со слезами, которые всё-таки не пролились, с сердцем, бьющимся так больно, как будто и оно пыталось вырваться из груди куда-то прочь, лишь бы не переживать всё это в такой полноте. А на столе лежало заявление.

Белый лист. Аккуратный. Сухой. Смешной.

Вся моя утренняя попытка удержать себя в порядке теперь выглядела именно так — бумажно, жалко, почти беспомощно рядом с человеком, который смотрел на меня сверху вниз и одной своей правдой рушил всё, на что я потратила полдня.