Чтение онлайн

— О чём ты думаешь? — спросил Дарен.

Я подняла голову.

— О том, что утром я вас, наверное, убью.

Он усмехнулся едва заметно.

— За что именно?

— За всё.

— Это звучит обнадеживающе.

Я хотела ответить резко, но вместо этого только вздохнула и снова опустила голову ему на грудь.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Эта тихая насмешка в его голосе была уже почти родной. И от этого становилось только хуже.

— Вы ужасный человек, — сказала я.

— Да.

— И невыносимый.

— Да.

— И я вас, кажется, ненавижу.

На секунду тишина изменилась. Стала уже не мягкой, а внимательной.

Потом Дарен провёл ладонью вдоль моей спины и сказал:

— Это было бы гораздо проще.

Я замерла.

Потому что вот оно. Первый раз за всю ночь он произнёс то, что прямо касалось не тела, а нас самих. И, как всегда, не в форме признания.

Я приподнялась на локте и посмотрела на него сверху вниз.

— Проще — что?

Он не отвел взгляд.

— Всё.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается та самая нежность, которую весь вечер пыталась не называть.

Нежность к мужчине, который годами умел быть сильным слишком хорошо, к мужчине, чья магия с каждым днём брала у него всё больше человеческого, и к мужчине, который сейчас лежал рядом со мной и говорил “всё” так, будто никакого другого языка для честности у него никогда не было.

Я наклонилась и поцеловала его сама.

Медленно. Уже без голода первой минуты. Почти печально.

Когда я отстранилась, Дарен смотрел на меня так, что грудную клетку снова стянуло болью — женской, сладкой, страшной.

— Теперь, — сказала я шёпотом, — уже совсем поздно.

Его рука на моей спине сжалась крепче.

— Да, Тэа.

И именно в этом коротком “да” было всё, что мы пока еще не могли позволить себе сказать иначе.

Я проснулась в тот самый хрупкий час, когда ночь уже кончилась, а утро еще не решило, каким будет.

Комната стояла в сером полусвете. За шторами шёл дождь — не бурный, а мелкий, осенний, с тем упрямым шорохом, от которого старые дома кажутся еще тише и ещё больше.

Огонь в камине почти прогорел. Воздух был тёплым, сухим, пах его кожей, углём и чем-то ещё — слишком новым, слишком личным, чтобы я решилась сразу дать этому имя.

Дарен уже не спал.

Он стоял у окна спиной ко мне и застегивал манжету с той самой спокойной точностью, от которой у меня всегда сводило грудь. Не торопясь. Так, будто между ночью и утром у него существовал мост, по которому он умел проходить без шума и без суеты, а я — нет.

Я приподнялась на локте и несколько секунд просто смотрела.

На широкую спину под белой рубашкой. На то, как ткань ложится между лопаток. На темные волосы у затылка. На длинные пальцы, безошибочно находящие крошечную запонку. На мужчину, который ещё ночью держал меня так, будто ничего более настоящего у него в руках никогда не было, а теперь уже снова собирал себя в привычный облик — дорогой, сухой, безупречный, почти неуязвимый.

Вот от этого и стало по-настоящему больно.

Не от того, что ночь закончилась. Это было бы слишком просто.

Больно стало от того, как ясно в этом утреннем свете проступила разница между нами. Не просто между мужчиной и женщиной, которые провели вместе ночь.

Между ним — и мной. Между его жизнью, его масштабом, его силой, его именем, его домом, его странной пугающей красотой, которая и без того всегда стояла выше любых приличных женских слабостей, — и мной, женщиной с маленьким резервом, больничными руками, дешёвыми платьями и сердцем, которое, как оказалось, совсем не умело держаться с достоинством там, где следовало.

Дарен повернул голову, не до конца, только немного, и я сразу поняла: он знает, что я не сплю.

— Рано, — сказал он.

Голос был ниже обычного, мягче после сна, и от этого мне стало ещё хуже.

— Для кого? — спросила я.

Он застегнул вторую манжету.

— Для сожалений.

Я чуть не рассмеялась от того, насколько точно он всегда умел бить туда, куда мне самой смотреть не хотелось.

— Вы самоуверенны.

— Я внимателен.

Потом он всё-таки обернулся.

Свет ложился ему на лицо ровно, безжалостно.

Никакой ночной мягкости. Никакого спасительного полумрака.

Всё то же резкое, взрослое лицо, которое город мог бы назвать красивым, если бы не боялся слишком сильно. И взгляд — спокойный, тяжёлый, уже не ночной. Мужчина, который снова надевал на себя день, как хорошо сшитую одежду.

И я вдруг с унизительной ясностью почувствовала свою малость рядом с ним. Не потому, что он сделал меня меньше. Потому что я сама увидела, насколько огромен он в моей жизни — и насколько ничтожной рядом с этой величиной становится моя жалкая попытка сохранить видимость порядка.

Я отвела глаза первой.

Потому что если бы продолжила смотреть, то, кажется, заплакала бы прямо там, на его подушке, как девочка.

А этого я не хотела для себя даже теперь.

Особенно теперь.

Он ничего не говорил, пока одевался.

И именно в этом молчании было больше близости, чем я, наверное, выдержала бы, скажи он что-нибудь красивое, осторожное или, не дай бог, нежное.

Дарен вообще не был человеком для нежных утренних речей. Потому что если бы он сейчас подошёл к кровати, сел рядом и заговорил со мной тем тихим голосом, которым ночью произносил мое имя, я бы, возможно, просто не смогла сделать то, что уже начала понимать как необходимость.

А необходимость, как выяснилось, была отвратительной.

Я медленно села, подтянула простыню выше груди и смотрела на свои руки.

Те самые руки, которыми я трогала его лоб, держала запястья, меняла ткань на его кистях, заставляла пить настой, расстёгивала воротник, считала пульс, гладила его волосы в темноте.

Те самые руки, которые еще вчера были руками целителя, а сегодня стали чем-то другим — слишком женскими, слишком знающими.

Всё, что последние недели держалось на работе, рухнуло в это серое осеннее утро и это казалось самым невыносимым.