Чтение онлайн

Я подняла голову.

— Вы поразительно спокойны для человека, который вчера разорвал мой мир на части.

— Это преувеличение.

— Нет. Это скорее недооценка.

Дарен сделал глоток кофе.

— Тогда, возможно, стоит есть, а не спорить.

И от этого совершенно обыденного замечания вдруг стало тесно в груди.

Потому что раньше он мог говорить со мной так только в роли хозяина дома. Или в раздражении. Или в дурные дни. А теперь в этой фразе был совсем другой оттенок — тот, который живёт только между людьми, уже слишком близко знающими друг друга. Мужчина и женщина за обедом. Вот и всё. Такая простая вещь — и как трудно оказалось её вынести без внутренней дрожи.

Я взяла нож, намазала масло на хлеб и вдруг поняла, что смотрю не на стол, а на его руки.

Длинные, сухие, слишком светлые, привычно спокойные. Эти руки уже держали меня ночью. Эти же руки теперь так же спокойно наливали кофе. И от этого простого, почти оскорбительного соседства телесной памяти и быта у меня снова перехватило дыхание.

Дарен заметил.

Конечно.

— Ты опять смотришь так, будто собираешься меня лечить или убить, — сказал он.

— Я ещё не решила.

— Тогда, возможно, сначала стоит пообедать. На голодный желудок ты особенно жестока.

Я почти улыбнулась.

И в этот момент он взял с блюда маленькую порцию апельсинового мармелада и, ничего не говоря, подвинул ко мне.

Я уставилась на блюдце.

— Что это?

— Вы всегда едите его первым, если он стоит на столе, — ответил Дарен так ровно, будто говорил о погоде.

Я медленно подняла глаза.

Он даже не усмехнулся.

Просто знал.

Мармелад. Какая-то нелепая сладость, которой я сама уже давно не придавала значения. И всё же именно от этой мелочи внутри всё качнулось сильнее, чем от всех его тяжёлых слов вчера.

— Вы наблюдали за мной за столом, — сказала я.

— Это трудно не делать, когда ты живешь в моём доме.

— Это ещё не объясняет мармелад.

— Тогда считай это недостатком моего внимания к мелочам.

Я смотрела на него слишком долго.

Потом взяла блюдце.

И поняла вдруг, что быт может быть куда беспощаднее страсти.

Потому что одна ночь ещё может показаться падением, ошибкой, срывом. А вот мужчина, который помнит, что ты сначала ешь мармелад, — это уже не ошибка.

Это жизнь.

После еды я всё ещё пыталась держаться за остатки прежней формы.

Нелепо, конечно. Почти жалко. Но женщины вообще умеют быть удивительно упорными в тех местах, где им давно уже следовало бы признать поражение.

Я собрала записи, забрала пустую чашку, уточнила у Бэрроу время визита из ведомства — хотя прекрасно знала, что сама могу спросить об этом у Дарена напрямую, — и даже вернулась в свой кабинет с твёрдым намерением провести хотя бы полдня так, как если бы вчера и этой ночью ничего не произошло.

Разумеется, не получилось.

Работа рассыпалась под руками.

Бумаги были теми же, почерк — моим, даты и пометки — привычными, а всё равно взгляд соскальзывал на одно и то же. На то, как он стоял утром у окна. Как подвинул мармелад. На складку у воротника, которую я заметила и не поправила, потому что уже не могла прикасаться к нему так невинно, как раньше. На собственное тело, которое все еще слишком хорошо помнило ночь и потому ощущалось то невыносимо живым, то, наоборот, почти чужим.

Я встала, подошла к окну, потом снова села.

Подержала перо в руке. Написала три строки, зачеркнула их. И всё это время чувствовала только одно: никакой “прежней профессиональной формы” больше не существует.

Я могу изображать её сколько угодно, но Дарен уже видел во мне женщину, а я в нём — не только пациента. После этого работа остаётся работой, да. Но перестает быть безопасной стеной.

Он пришёл сам.

Я даже не услышала, как открылась дверь. Только вдруг почувствовала его в комнате — по той сухой прохладе, которая почти всегда шла впереди него, и по тому, как сразу изменился весь воздух вокруг меня.

— Ты сердишься на бумагу? — спросил он.

Я не обернулась.

— На себя.

— Это менее разумно.

— Зато честно.

Дарен подошёл ближе. Я видела его отражение в стекле — тёмный силуэт, светлая линия лица, слишком спокойные плечи. Он остановился за спиной, не касаясь, но достаточно близко, чтобы у меня сразу напряглись пальцы на подоконнике.

— Ты хочешь еще раз попробовать сделать вид, что между нами всё можно вернуть к прежнему распорядку? — спросил он тихо.

Я закрыла глаза.

— Я хочу хотя бы попробовать не исчезнуть окончательно в том, что между нами теперь есть.

Он молчал. И от этого молчания всё внутри сжималось только сильнее.

— Тэа, — сказал он наконец, — Если бы ты могла вернуть это к прежнему, ты бы сейчас не дрожала от одного моего шага.

Я резко обернулась.

— А вы? Вы ведь ведете себя так, будто для вас всё это удивительно просто.

Дарен посмотрел на меня почти устало.

— Я веду себя так, потому что если не буду держаться спокойно, станет только хуже.

И вот после этого у меня окончательно не осталось сил на вежливую оборону.

— Не надо, — сказала я. — Не надо говорить со мной так, будто вы один тут умеете быть взрослым.

Что-то очень коротко дрогнуло у него в лице.

Он сделал еще шаг.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Тогда совсем честно? Мне тоже не просто. Я тоже не знаю, как теперь жить так, будто ничего не изменилось. Только я, в отличие от тебя, уже не вижу в этом ни смысла, ни достоинства.

Я смотрела на него и понимала, что вот это — его настоящий способ не отпускать меня.

Не властью.

Не приказом.

Простым отказом притворяться, будто назад всё ещё возможно.

И именно это было страшнее любого запрета.

Потом мы всё-таки заговорили о том, чего я больше всего боялась.

Не о ночи как таковой — говорить о ней прямо было бы проще, почти грубее. О том, что теперь. О том, как жить дальше в одном доме, с одними и теми же стенами, утрами, каминами, бумагами, если после всего случившегося роли уже не собираются обратно в старую форму.

Это началось в библиотеке.