Чтение онлайн

В мемуарах Бейкера я с удивлением прочел о том, что Шеварднадзе «месяцами сражался» с арабистами своего министерства и даже «находился под их неимоверным давлением».14 Вот уж чушь несусветная! Во-первых, такого не могло быть просто в силу непререкаемых властных полномочий министра (времена были хоть перестроечные, но советские, а МИД всегда отличала высочайшая исполнительская дисциплина; да и натура у Шеварднадзе была не та, чтобы сносить давление с чьей бы то ни было стороны). Во-вторых, Эдуард Амвросиевич пользовался и как политик, и как руководитель, и как человек большим авторитетом у сотрудников МИД СССР, и наши арабисты не были здесь исключением. И в-третьих, между Шеварднадзе, мною как его заместителем, отвечавшим за арабское направление, и сотрудниками Управления стран Ближнего Востока и Северной Африки МИДа, где трудились арабисты, не было расхождений в том, какая у Советского Союза должна быть политика по отношению к кувейтскому кризису и Багдаду как его виновнику. Так что сражаться министру в подведомственном ему учреждении было и не с кем и не за чем. У Шеварднадзе были оппоненты в Москве, но не в МИДе.

Бейкер гуртом зачисляет мидовских арабистов в ряды «консерваторов», называет их то «патронами» Саддама Хусейна, то его «апологетами», то его «друзьями», то теми, кто «симпатизирует» иракскому президенту.15 В действительности мидовские арабисты не были ни первыми, ни вторыми, ни третьими. Напротив, у мидовцев было весьма критическое отношение и к самому Саддаму Хусейну, и к его режиму (уж я-то это знаю), но при этом ни Шеварднадзе, ни его сотрудники никогда не ставили знак равенства между Ираком как страной и Саддамом Хусейном, между иракским народом и стоящим над ним режимом, который – и мы это хорошо знали – запятнал себя многими неблаговидными делами. МИД СССР при этом не мог не учитывать и не отстаивать национальные интересы своей страны на Ближнем и Среднем Востоке. А поскольку они не были никогда тождественны интересам США в этом регионе, то была и разница в подходах Советского Союза и Соединенных Штатов к тем или иным аспектам кувейтского кризиса, особенно к путям его преодоления. Москва вела свою линию, которая не устраивала Вашингтон в той мере, как это ему хотелось. Самостоятельность Москвы в ближневосточных делах, необходимость для Вашингтона с этим считаться, искать взаимоприемлемые решения – вот что вызывало головную боль у госсекретаря США. Отсюда, надо полагать и выплеснутое госсекретарем раздражение по поводу мидовских арабистов. Думаю, им «досталось» еще и потому, что Бейкер без всяких к тому оснований отнес к их числу Е.М.Примакова, назвав его в своих мемуарах «ведущим мидовским арабистом».16 У госсекретаря свои счеты с Евгением Максимовичем, которые он сводит задним числом на страницах своей книги, но это уже совсем другая история. А пока Э.А.Шеварднадзе не ушел в отставку с поста министра, Е.М.Примаков прямого отношения к МИДу не имел и, если влиял на политику Кремля в кувейтском кризисе (а это было), то только благодаря своим отношениям с М.С.Горбачевым, а не через МИД. Последнее не значит, что Евгений Максимович не поддерживал личных отношений с отдельными мидовскими работниками, но на служебных делах это не сказывалось.

Насколько я могу судить, на начальной стадии кувейтского кризиса у Шеварднадзе не возникало проблем с Горбачевым по поводу того, как вести дела. У А.С.Черняева в дневнике под датой 21 августа есть такие строки: «У меня были опасения, что М.С. поостережется круто осудить Хусейна, но я, к счастью, ошибся. К тому же Шеварднадзе действовал строго в духе нового мышления. Правда, все, начиная с согласия на встречу с Бейкером в Москве и на совместное заявление с ним, согласовывал с Горбачевым по телефону».17

Сам Горбачев, в отличие от большинства мировых лидеров, долго держал паузу. Публично он впервые высказался лишь спустя две недели после агрессии, но вполне определенно. Вот фрагмент из его выступления в Одесском военном округе 17 августа: «По существу у нас, как и у большинства государств, собственно, и не было выбора. Применение силы для перекройки государственных границ, да еще с целью аннексии суверенной страны чревато цепной реакцией, опасной для всего мирового сообщества. Для нас реагировать как-то иначе неприемлемо еще и потому, что агрессия совершена с помощью и нашего оружия, которое мы соглашались продавать Ираку только для поддержки обороноспособности, а не для захвата чужих территорий и целых государств. Проявлено вероломство, бесцеремонно попрано международное право, Устав Организации Объединенных Наций».18

Первые признаки неполной состыковки подходов президента и министра к тому, как преодолевать кризис, проявились в сентябре. Об этом дальше.

Первые слушания в Верховном Совете СССР: неожиданный резонанс

Для сотрудников МИД каждодневная работа с представителями зарубежных государств – дело привычное. Однако в горбачевский период вместе с гласностью, свободой прессы, резко активизировавшейся общественной жизнью добавилось весьма существенное направление, требовавшее от мидовского руководства все большего внимания – работа с депутатским корпусом. Ушли в прошлое времена, когда Верховный Совет СССР заседал всего несколько раз в году, когда не было ни парламентских слушаний, ни подковыристых депутатских запросов, ни критики внешней политики с парламентской трибуны или в депутатских заявлениях для прессы и телевидения. Теперь ситуация была совершенно другой.

Не удивительно, что в этих условиях развертывавшийся кувейтский кризис не мог не вызывать у депутатов живого интереса, тем более что и отечественная пресса его подстегивала, освещая и интерпретируя события с самых разных политических позиций. Если «Известия», «Труд», «Комсомольская правда», «Новое время» писали о кризисе, как правило, взвешенно, то «Советская Россия» и «Литературная Россия» заняли, можно сказать, стопроцентно проиракскую позицию. Где-то близко к ним нередко стояла и «Красная звезда». Вот и получалось так, что с жалобами на «тенденциозность» советских СМИ в МИД приходил то иракский посол, то кувейтский, а был случай, когда в один и тот же день ко мне явились оба. Приходилось объяснять, что МИД и правительство тут ни при чем, что прессой они не руководят, что времена в этом плане изменились и послам надо исходить из новых реалий.

Следует добавить, что в 1990 году в СССР уже вовсю шел политический накат на Горбачева как по линии внутренней, так и внешней политики и что в начавшейся внутрипартийной грызне шли в ход самые разные приемы. Все это отражалось на поведении депутатского корпуса, где порой и инициировались политические интриги. Так что внешней политике при М.С. Горбачеве тоже перепадало немало шишек. Не стала в этом смысле исключением и линия СССР в кувейтском кризисе. Особенно активничали по этой части два народных депутата полковники – Алкнис и Петрушенко.

Впервые официально кувейтский кризис стал предметом обсуждения в Верховном Совете СССР в конце августа, когда его Комитет по международным делам решил заслушать МИД по этому вопросу. Выступить было поручено мне.

На заседании, состоявшемся 30 августа, помимо членов упомянутого комитета присутствовало и много членов других комитетов Верховного Совета и комиссий его палат, и в помещении, я бы сказал, яблоку негде было упасть. Дело было, конечно, не во мне, а в теме. Я выступал минут 30, и еще больше времени заняли ответы на вопросы. Думаю, депутатов подкупило то, что я говорил без бумажки, не обходил острых углов и, как бы рассуждая вслух, побуждал и их следить за ходом мысли, убеждая в безальтернативности курса, который в создавшихся условиях проводило советское правительство. Были острые вопросы, в основном от военных, в частности генерала армии В.Н. Лобова (их, похоже, больше всего волновало появление американских войск к югу от наших границ, но и положение Ирака было тоже отнюдь не безразлично).

Принятым Комитетом решением я остался доволен. В нем говорилось: «Участники заседания подчеркнули, что позиция СССР с самого начала была высоко моральной и получила полную поддержку советской общественности. Депутаты решительно высказались за политическое урегулирование кризиса и настоятельную необходимость предотвращения военного конфликта, выразили серьезную озабоченность усилением военного присутствия, прежде всего США, в регионе. Члены Комитета рекомендовали правительству СССР рассмотреть вопрос о целесообразности отзыва советских специалистов из Ирака». Последнее положение было очень кстати, так как со стороны ряда ведомств еще ощущалось глухое сопротивление сокращению числа своих представителей в Ираке, хотя тучи там явно продолжали сгущаться. Словом, я мог считать, что мое первое появление перед депутатами сошло удачно.

Совершенно неожиданно оно имело небезынтересные последствия. Слушания по идее были закрытыми, и поэтому обмен мнениями был вполне откровенным и вещи назывались своими именами. Оказалось, однако, что среди присутствовавших находился корреспондент ТАСС, который в тот же вечер выпустил в свет свой отчет, привлекший к себе повышенное внимание многих зарубежных СМИ, в том числе американских. И уже на следующее утро (31 августа) в «Нью-Йорк таймс» появилась статья под заголовком «Советы высказывают свою первую критику американского присутствия в Заливе». В ней говорилось, что после первых двух недель спокойного наблюдения за развертыванием войск США в Саудовской Аравии Москва бросает ему резкий вызов, ставя вопрос, не нацелено ли оно на то, чтобы обзавестись там постоянным плацдармом. «Г-н Белоногов, – сообщала газета, – являющийся одним из основных архитекторов сотрудничества Москвы с Западом в усилиях обратить вспять состоявшийся захват Ираком Кувейта, заявил, что Советский Союз никогда не одобрял развертывание американских войск в Саудовской Аравии». «По сообщению ТАСС, г-н Белоногов заявил: «Наращивание американских войск не может нас радовать ни в краткосрочном плане, так как обстановка становится более взрывоопасной, ни в долгосрочном, поскольку нет гарантий того, что Соединенные Штаты покинут Саудовскую Аравию по окончании кризиса». Вся статья была построена вокруг этих высказываний, а также ссылки на приведенные в тассовском сообщении слова генерала Лобова на тех же слушаниях о том, что сосредоточение десятков тысяч военнослужащих США в зоне Залива меняет общий баланс вооруженных сил и возможно отражает намерения Вашингтона создать военную группировку на южном фланге СССР. Автор статьи расценивал эти наши высказывания как стремление Кремля дистанцироваться от американской политики в регионе.

2, 3 и 4 августа «Нью-Йорк таймс» продолжала публиковать статьи со ссылками на эти же самые высказывания, подчеркивая, что администрации США надо отнестись к ним самым серьезным образом и срочно заняться исправлением ситуации, учитывая критически важное значение для США и судьбы всей антииракской коалиции надежного взаимодействия с Москвой. Сходные материалы с теми же цитатами опубликовали «Вашингтон пост» и ряд других американских изданий.

Я нисколько не жалею, что произошло именно так, потому что эти публикации появились одни до, другие одновременно, а некоторые сразу после объявления о предстоявшей встрече М.С. Горбачева и Джорджа Буша в Хельсинки и создали фон, на котором шла подготовка Белого дома к саммиту. Забегая вперед, скажу, что Буш на этой встрече, не дожидаясь вопросов президента СССР, одним из основных тезисов излагаемой им позиции сделал заверение нас в том, что вооруженные силы США будут полностью выведены из зоны Залива сразу же после преодоления кризиса. И в целом линия президента США в Хельсинки была прежде всего подчинена задаче отлаживания взаимопонимания с советским руководством по ключевым аспектам кризиса и всемерной демонстрации для внешнего мира совпадения или близости позиций по ним СССР и США, что, конечно, способствовало обеспечению саммиту несомненного успеха. Так что есть известные основания полагать, что слушания в Верховном Совете СССР пришлись как нельзя более кстати, хотя совсем не были рассчитаны на иностранную аудиторию.