Чтение онлайн

«Как мыши кота хоронили». Русский лубок, 1725 г.

Wikimedia Commons

На лубке умерший кот лежит на дровнях, мыши пляшут, поют и играют на музыкальных инструментах. Над изображением кота помещена надпись «Кот казанский, ум астраханский, разум сибирский». Эта надпись как будто намекает на царский титул («царь Казанский, царь Астраханский, царь Сибирский»). Еще в XIX веке крупнейший коллекционер и исследователь печатной графики Дмитрий Александрович Ровинский считал, что этот лубок есть своего рода обвинительный акт императору Петру со стороны старообрядцев. Ровинский сопоставил лубочную процессию мышей с гравюрами, изображающими императорский погребальный ритуал, в основу которого были положены похороны Петра Великого. Он также обратил внимание на клички кошек и на подписи к гравюре:

Ровинский пишет: «Петр I скончался в четверг серого зимнего месяца — января, с пятого часа на шестой (в первой четверти 6-го) или, как сказано на картинке, в шестопятое число. Кроме того, мы знаем, что в первый раз в России музыка была допущена на похоронах Лефорта в 1698 году, что на похоронах Петра тоже была музыка и что тело его было перевезено на погребальных санях на восьми лошадях… Державный покойник наш — не кто иной, как славный протодьякон Всешутейшего и всепьянейшего собора Пахом Михайлов, а сама процессия его погребения представляет пародию на шутовские церемонии, которые устраивались Петром на разные случаи с целью сладко поесть, попить и повеселиться. Не он ли приходился лютым зверем и крокодилом, как его называют раскольники, и Охтенке, насильно перевезенной из родного края на питерское болото, и бедному Гренке с Дона, и Шушере из Шлюшина, которых он переводил, переселял, обкладывал разными тяжелыми работами и повинностями?» [53] Упомянутые в лубке лапти относятся к эпизоду, когда Петр отправил к финнам-ингерманландцам лучших мастеров-лапотников из Казани и Нижнего Новгорода, чтобы те под надзором местных пасторов научили финнов плести лапти по русскому обычаю (кстати, это предание выставляет Петра культуртрегером).

«Кот Казанский». Русский лубок, XVIII в.

Wikimedia Commons

Похоронный лубок дал жизнь известному изображению «казанского кота», в котором видят портретное сходство с Петром, ведь император носил усы и сурово расправлялся с врагами. Согласно музейной легенде, эрмитажные коты — потомки казанских котов, присланных в Зимний дворец императрицей Елизаветой Петровной. Большеголовые «казанцы» слыли непревзойденными крысоловами. Правда, в указе Елизаветы Петровны коты должны быть «кладеные», то есть кастрированные. Но секта скопцов тут ни при чем.

Имевший широкое хождение миф о Петре I как Антихристе должен был бы смоделировать мифологию Петербурга как проклятого города или Вавилона — этого, однако, не произошло, и даже старообрядческий фольклор не удостаивает Петербург такой чести. «Родовое проклятие Петербурга» и «город на костях» — это, скорее, литературное явление, причем речь идет о рафинированной историософской литературе, опирающейся на такие сравнительно малоизвестные тексты, как документы петровской Тайной канцелярии. Вместе с тем, как отмечает исследователь народной религиозной мифологии А. А. Панченко, Петербург лишен сакрального пространства в привычном для народного сознания понимании. «Число традиционных для народного православия священных ландшафтных объектов в Петербурге сравнительно с другими русскими городами ничтожно: одна гробница местночтимого святого-покровителя (часовня Ксении Блаженной на Смоленском кладбище) и одно место чудесного явления иконы (часовня Параскевы Пятницы на Пороховых)», — отмечает исследователь. Религиозному сознанию как будто не за что зацепиться в Петербурге: для него «это город не чудес, а тайн» [54] , город не христианской мистерии, а языческой мистики. Вопиющая сакральная пустота Петербурга — это феномен, который осмысляется в ключевом для петербургской мифологии тексте — в петербургских повестях Гоголя. Они интересны еще и тем, что наглядно показывают механику создания городского мифа.

К петербургским повестям обычно относят «Нос», «Шинель», «Невский проспект», «Портрет» и «Записки сумасшедшего». Повести печатались по отдельности и были объединены в цикл издателями уже после смерти Гоголя (так же, как украинские циклы «Вечера на хуторе близ Диканьки» и «Миргород»). Для них характерна общность поэтики, главных героев и хронотопа (времени и места действия) — это комически-фантастическое описание быта обитателей петербургских городских окраин эпохи 1830-х годов, основанное на опыте самого Гоголя, жившего в Петербурге с 1828 по 1836 год.

Вокзал станции Новый Петергоф. Современная фотография.

Vvk121 / Wikimedia Commons

Надо сказать, что именно в этот период русская культура испытывала сильное влияние романтической традиции, идущей из Германии. В русской архитектуре появилась «николаевская готика». Ее центром стал Петергоф — едва ли не самое «готическое» место в Петербурге (в чем легко убедиться, доехав до вокзала Новый Петергоф, построенного архитектором Бенуа по модели итальянского готического храма в Умбрии). На берегу Финского залива, на месте охотничьих угодий Анны Иоанновны, Николай I строит для себя и своей супруги — прусской принцессы Шарлотты — «семейное гнездо». В России Шарлотта становится Александрой Федоровной (ей мы обязаны появлением у нас немецкой традиции наряжать елку). Имение с готическим дворцом и капеллой назовут Александрия. Капеллу в Александрии спроектирует признанный гений немецкой неоготики Карл Шинкель, а стены дворца Коттедж хозяева украсят картинами мистического немецкого художника Каспара Давида Фридриха. На них изображены готические руины, норвежские скалы и лед, а также окутанный дымкой силуэт некоего города со шпилями — олицетворение будущего Рейха (что в контексте Коттеджа перекликалось с идеей Петербурга как Нового Иерусалима). Готика проникает и в придворную жизнь: при дворе Николая I проводятся рыцарские турниры, сам он коллекционирует доспехи и средневековое оружие (теперь эту коллекцию можно увидеть в Рыцарском зале Эрмитажа). Как и Николай I, Гоголь боготворил готическую архитектуру: в статье «Об архитектуре нынешнего времени» (1831) он противопоставляет прекрасную готику бездушной архитектуре современности. В петербургских повестях готическая мистика выплескивается на улицы Петербурга, а сам город переосмысливается в готическом ключе: в «Шинели» в петербургской Коломне является призрак, в «Портрете» главный герой становится жертвой дьявола, а в «Носе» происходит погоня за двойником (в виде носа). Все это темы, которые активно и плодотворно разрабатывает именно готическая литература: тема двойника-доппельгангера часто встречается у Гофмана, откуда она была заимствована классической русской литературой (вспомним «Двойника» Достоевского).

Гоголь вводит мистику в самую будничную бытовую обстановку — так, как это делалось в английском готическом романе или во французской литературе «кошмара и ужаса». Однако мистика эта вытеснена в совершенно несвойственное ей место — на городскую периферию: ею оказывается пронизана вся низменная часть городского быта. Повседневная жизнь в гоголевском Петербурге иррациональна, а обыденная логика подменяется логикой абсурда. Примечательно, что Гоголь как будто не видит царственности города. Взгляд его «прикован к миру невзрачных закоулков, убогих наемных квартир, закопченных мастерских, зловонных подворотен, черных лестниц», а если парадный город и попадает в поле зрения писателя, то только как контраст, «обостряющий восприятие картин житейского убожества» [57] .

Восторги по поводу Петербурга — например, по поводу гуляющих по Невскому проспекту в одноименной повести — подаются автором как бы от лица наивного провинциала и звучат и пошло, и комично одновременно: «Боже, какие есть прекрасные должности и службы! как они возвышают и услаждают душу! но, увы! я не служу и лишен удовольствия видеть тонкое обращение с собою начальников» [58] . Вообще, Гоголь ведет повествование не от собственного имени: литературовед Борис Михайлович Эйхенбаум назовет гоголевскую технику сказом — это имитация живой устной речи. Огромное значение в петербургских повестях имеют слухи, молва, городской анекдот.

Петербургские повести — это наглядный пример, как из отдельных фрагментов создается большой городской миф, как в него вплетаются все новые и новые подробности. Так, в «Носе», например, обыгрывается ходивший по Петербургу в 1833 году слух о «танцующих стульях»: «умы всех именно настроены были к чрезвычайному: недавно только что занимали публику опыты действия магнетизма… история о танцующих стульях в Конюшенной улице была еще свежа, и потому нечего удивляться, что скоро начали говорить, будто нос коллежского асессора Ковалева ровно в три часа прогуливается по Невскому проспекту» [59] . Городской слух о «стулохождении» был зафиксирован Пушкиным в дневнике, и читающая публика того времени не могла не знать о нем. «В городе говорят о странном происшествии. В одном из домов, принадлежащих ведомству придворной конюшни, мебели вздумали двигаться и прыгать; дело пошло по начальству. Князь Долгорукий нарядил следствие. Один из чиновников призвал попа, но во время молебна стулья и столы не хотели стоять смирно. Об этом идут разные толки. N сказал, что мебель придворная и просится в Аничков» [60] .