Чтение онлайн

Старец Фёдор Кузьмич. Картина неизвестного художника, 2-я половина XIX в.

Из фондов Томского областного краеведческого музея имени Михаила Бонифатьевича Шатилова

В одной из версий легенд о подмененном царе историческую фигуру Петра «апроприируют» сами старообрядцы. Согласно легенде, Петр заблудился в глухом финском лесу и никак не мог выйти. Отчаявшись, царь прибегает к крайней мере — перекрещивается двумя перстами, как в детстве его учила мать. Тут из леса к нему выходит святой старец и объясняет, что Петру нужно покаяться и перестать творить дьявольские дела. Раскаявшийся Петр преодолевает ряд духовных испытаний и оказывается погребенным заживо, но уже в старинном платье и с бородой. «И видит царь Петр, что и обличье у него другое, и одежда совсем иная, не немецкая, а как царю подобает по старому русскому обычаю и вере старой, истинной. До пояса выросла бородка шелковая, кафтан молитвенный, сапожки сафьянные, в ручках лестовка узловатая, а на голове волосики в скобочку принаряжены и чистым маслецом смазаны, мертвого же волоса и в помине нет. Духом царь Петр возрадовался и сейчас на молитву встал, благо и подручничек в указанном месте находился, и кропильница с кадильницей тут же на особливом столике положены». Истинный Петр вдохновляет староверов на борьбу с новыми порядками. Тем временем бояре подменяют Петра на ложного царя, который продолжает гонения на истинную веру и в итоге приказывает изловить Петра настоящего. Палачи пытаются казнить его разными способами (например, топят в Неве, надев жернов на шею), но ничего не выходит, пока сам Петр не принимает смерть через сожжение в огненной избе: «…как сруб гореть перестал, повелел кости сожженного найти, чтобы их в порошок истолочь и по ветру пустить. Искали, искали, а тех костей так и не нашли… а царь Петр ложный призадумался, и с того времени людям старого обычая многие послабления делали и в срубах жечь перестали» [47] .

В старообрядческой среде фигура Петра прочно ассоциировалась с фигурой Антихриста: в наиболее радикальных течениях старообрядчества, таких как бегуны, «век Антихриста» начался еще с патриарха Никона. Старообрядцы верили, что Петр и его отец Алексей Михайлович — два овечьих рога на голове выходящего из земли зверя, который видел Иоанн Богослов: «И увидел я другого зверя, выходящего из земли: он имел два рога, подобные агнчим, и говорил как дракон» (Отк. 13:11). Этот зверь — Антихрист — «сделает то, что всем — малым и великим, богатым и нищим, свободным и рабам — положено будет начертание на правую руку их или на чело их» (Отк. 13:16). Под этим начертанием понимался знак, который ставился при Петре I рекрутам на руки (хотя ставился он на левую, а не на правую руку), а также проводившиеся царем переписи. Принятый Петром императорский титул трактовался как число зверя. «Кто имеет ум, тот сочти число зверя… число его шестьсот шестьдесят шесть» (Отк. 13:18). В допетровское время на Руси существовала система записи цифр буквами алфавита, где каждая буква имела цифровой эквивалент. Если сложить числовое значение букв в слове «император» в написании «іператор» [48] , то получится шестьсот шестьдесят шесть, то есть число зверя. Учрежденный Петром Правительствующий сенат «есть Антихристов совет», так как то же число дает сложение букв в слове «сенаторы». Медный всадник — это всадник Апокалипсиса, а попранный медный змей под ним — ветхозаветный штандарт. Старообрядцы вспоминали, что на самом деле медный змий в Библии играет роль спасителя еврейского народа во время странствования по пустыне, а в Новом Завете с ним даже сравнивается Иисус, «и как Моисей вознес змию в пустыне, так должно вознесену быть Сыну Человеческому» (Ин. 3:15). «Царь змеи раздавить не сумел, и прижатая стала наш идол…» [49] — скажет спустя два века поэт Иннокентий Анненский.

Само имя Петр отсылает нас к «первоеретику» — Симону Волхву, которого старообрядцы называли «Симон Петров». Интересно, что на Петровских воротах в Петропавловской крепости апостол Петр (он же — аллегорически — Петр I) побеждает именно этого чернокнижника. Кстати, гностик Симон Волхв — это важнейшая фигура многих оккультных учений, начиная от теософии Блаватской и заканчивая сатанизмом Алистера Кроули. У Петра, как у Антихриста, были «коровьи ноги» и «собачьи кудри», так как он носил немецкую обувь на каблуке и ввел ношение парика. Брадобритие и налог на бороду, введенный Петром для всех сословий, кроме крестьянского, также воспринимались как признаки Антихриста. Точку зрения старообрядцев емко выразил современный философ Александр Дугин в размышлениях о «брадолюбии»: «Когда человек скребет себя… с точки зрения символизма он сам себя кастрирует… Морды первыми стали брить жрецы Изиды, которые кастрировали себя… Бритье и кастрация — это фактически одно и то же… <…> человек без бороды — это все равно что без штанов» [50] . После Петра вернуть себе окладистую бороду из императоров отважился только Александр III, да и то, по-видимому, под влиянием европейской моды на нее.

На известной фреске Страшного суда в Знаменском соборе Великого Новгорода изображен высокий бритый человек в шляпе и немецком наряде — то ли иностранец, то ли (по местному преданию) Петр I. Надо сказать, что эту церковь, построенную для хранения главной новгородской святыни — чудотворной иконы Знамения Пресвятой Богородицы, — расписывали костромские мастера в 1702 году, то есть во время Северной войны. Во фресках некоторые усматривают прославление побед русского оружия над шведами — гонителями православных карел и новгородцев. Однако костромские мастера (из круга известного иконописца Гурия Никитина) вполне могли быть старообрядцам или, по крайней мере, симпатизировать раскольникам.

Максим Грек. Неизвестный мастер, XIX в.

Из собрания Государственного бюджетного учреждения культуры «Государственный музей изобразительных искусств Республики Татарстан»

Если Петр — Антихрист, то и Петербург есть созданный им мираж, его зловещий маскарад. Интересно, что в эпоху Серебряного века в эзотерических кругах Петербурга сложился культ антипода Петербурга — града Китежа, и даже совершались очистительные паломничества на берег озера Светлояр, где, по преданию старообрядцев, и был сокрыт Китеж-град. Озеро трижды нужно было оползти на коленях, о чем с восторгом рассказывал Пришвин в повести «У стен града невидимого».

Восприятию Петра как Антихриста способствовал и Всешутейший, всепьянейший и сумасброднейший собор — уникальное карнавальное действие Петровской эпохи, которое было своего рода «контринициацией» соратников и ближайших единомышленников Петра. «Действа» собора были призваны глубоко порвать с московской стариной. Ненависть вызывали не столько сами церковные порядки, сколько особое, несколько ханжеское церковное благочестие, которое насаждалось отцом Петра — Алексеем Михайловичем, а также притязания церкви на власть: у того же Алексея Михайловича был конфликт с патриархом Никоном. Никон мыслил себя чуть ли не главой вселенского православия и уж точно не ниже самого царя.

Обряды Всешутейшего собора пародировали самые интимные стороны церковной жизни. Например, высмеивалось шествие на осляти — церковный обряд, проводившийся на Красной площади в Вербное воскресенье, когда царь торжественно вел под узды лошадь («ослятю»), на которой сидел патриарх. Пышная церковная процессия следовала от Храма Василия Блаженного через Спасские ворота до Успенского собора — тем самым повторялся вход Господень в Иерусалим, Москва становилась Новым Иерусалимом, а патриарх уподоблялся Мелхиседеку, «царю и первосвященнику иерусалимскому». У Петра патриарх и члены собора сначала пьянствовали в Немецкой слободе, а потом разъезжали по московским улицам в санях, запряженных свиньями и медведями (что изображено на замечательной акварели Василия Сурикова). Патриарх носил матерный титул. Его избирал конклав, в котором сам Петр выступал «протодьяконом Пахомом» (у Пахома была матерная фамилия), а избирательные записки в форме яиц выдавались «княгиней-игуменьей», «всегда пьяной госпожой Ржевской», которую нужно было целовать в груди.

В 1721 году одного из таких патриархов решили женить на вдове. Что происходило дальше, без стеснения описывает любивший смаковать интимные подробности польский историк Казимир Валишевский. «Устраивается постель в пирамиде, воздвигнутой перед Сенатом в память счастливой битвы со шведами. Нет пощады даже победе, крови, пролитой на защиту отечества, собственной славе! Молодых укладывают, напоив их мертвецки пьяными, и заставляют их пить еще из стаканов, одна форма которых — оскорбление для нравственности; потом через отверстия, устроенные в стенах пирамиды, толпе дают насладиться зрелищем, каким, говорят, любовался Людовик XV на свадьбах своих детей» [52] .

Неожиданную реакцию на процессии Всешутейшего собора можно увидеть в народном искусстве. На первом этаже Русского музея экспонируется резная богородская игрушка начала XX века под названием «Как мыши кота хоронили». Сюжет хорошо известен: во время похорон кот оживает, принеся много бед мышиному роду. Игрушка восходит к одноименному лубку, который пользовался бешеной популярностью на протяжении XVIII и XIX веков. Сюжету похорон кота мышами посвятили стихи Жуковский и Заболоцкий, а «Союзмультфильм» в 1990 году снял мультфильм, где хоронят то ли кота, то ли генсека.