Мифы Петербурга. От сфинксов и проклятия Обводного канала до потопов и кровавой богини Сехмет
Шрифт:
Во всякой мифологической системе присутствуют мифы о героях: это могут быть и первопредки, устанавливающие существующий социальный и политический порядок, и культурные герои, которые открывают человеку определенные знания, и герои-трикстеры, соединяющие в себе комизм и демоническое начало, полубоги-полулюди и т. д. В городском фольклоре функцию таких героев выполняют конкретные исторические персонажи. Центральное место в петербургском героическом пантеоне отводится Петру Великому: его образ включает в себя многие мифологические типажи. Вокруг него складывается культ: каждая эпоха ищет своего Петра.
Мы убедились, что образ Петра как демиурга связан с библейской идеей отвоевания пространства у водной стихии. И культ Петра связан с овладением морями. До революции во время морских парадов по Неве торжественно провозили собственноручно сделанную Петром лодку-верейку. Интересно, что первоначальный дворец Петра, ныне Домик Петра I на Петроградской стороне, уподоблялся капитанской рубке: он воспроизводил в плане хорошо знакомый царю жилой модуль капитана на большом парусном судне. После смерти Петра над его Домиком стали возводить кирпичный футляр, в Кунсткамере был открыт Мемориальный кабинет Петра, где хранились чучело любимого коня царя (конь носил женское имя — Лизетта) и его «восковая персона». Эта «мемория» была изготовлена скульптором Растрелли в год смерти Петра.
Дворец Петра I. Гравюра А. Богданова, 1779 г.
Российская национальная библиотека
Петр — это не только демиург, но и легендарный первопредок: в XIX веке появились типовые памятники императору, которыми украшались основанные им города. Обычно Петра изображали в мундире Преображенского полка в момент произнесения знаменитой речи перед Полтавским сражением. До революции эту речь учили наизусть воспитанники военных училищ. Она же помещена на мемориальную доску на Сампсониевском соборе Выборгской стороны, ее текст восходит к указу Петра, зачитанному перед войсками накануне сражения (как полагают современные исследователи, речь писал ближайший сподвижник Петра Феофан Прокопович): «Воины! Вот пришел час, который решит судьбу Отечества. Итак, не должны бы вы помышлять, что сражаетесь за Петра, но за государство, Петру врученное, за род свой, за Отечество, за православную нашу веру. А о Петре ведайте, что ему жизнь его не дорога, только бы жила Россия в блаженстве и славе для благосостояния вашего» [41] . Кстати, во время сражения две шведские пули пробили седло и шляпу императора, а третья, по легенде, попала в нательный крест. Память о Петре-воине чтили и до Октябрьской революции, и после: Екатерина II возложила на могилу Петра в Петропавловском соборе взятые при Чесме турецкие трофеи, а во времена блокады Ленинграда уходившие на фронт солдаты отдавали Петру воинские почести.
41
Андрианов П. М. Петр и Полтава. СПб.: Товарищество Р. Голике и А. Вильборг, 1909. С. 44–45.
Мы представляем Петра почти что героем-полубогом, эдаким Гераклом: он вынослив, силен и имеет богатырское сложение. В Домике Петра сохранилась засечка, которая, как полагают, фиксирует его рост — выше двух метров. Однако судя по предметам из царского гардероба, который сегодня является частью эрмитажной коллекции, о богатырском сложении говорить не приходится. Фигура Петра была скорее «подиумной»: он был худощавым, узкоплечим, имел длинные руки и носил обувь, соответствующую сегодняшнему 40-му размеру. Неудивительно, что при таком телосложении он использовал для ходьбы трость, которая стала частью его образа. Походная трость хранилась в Императорском мемориальном кабинете в Кунсткамере. В восприятии потомков она превратилась в дубинку, обозначавшую «крепкую руку» Петра и русской власти. «Вы так милосердны и добры ко всем, Ваше Величество… а не худо бы было вам взять на время из Кунсткамеры дубинку Петра I», — посоветовал Александру I московский генерал-губернатор Ростопчин [42] .
42
Епатко А. Ю. «Дубинка» (трость) как часть образа Петра Великого // Труды Государственного Эрмитажа: в 123 т. Т. 107.Петровское время в лицах: материалы научной конференции СПб., 2020. С. 223.
Кстати, гардероб Петра вовсе не был скромным, и царя можно смело назвать модником: он разбирался в одежде, любил и умел красиво и практично одеваться. До нас дошли около 300 предметов его гардероба, среди которых, например, тринадцать роскошных халатов.
Петр I наказывает генерал-полицмейстера А. Девиера. Рисунок Д. Янцена, 1843 г.
Ламбин Н. П. История Петра Великого. СПб., 1843
При этом в Петре можно найти и черты героя-трикстера: чего стоят его вечные «переодевания» — в урядника Петра Михайлова, в дьякона Всешутейшего, всепьянейшего и сумасброднейшего собора Пахома… В фольклорных анекдотах он предстает лоцманом, крестным отцом матросского ребенка и т. д. Безусловно, Петр — культурный герой и даже культуртрегер в том отношении, что с его эпохой мы связываем появление многих привычных нам вещей на самом обыденном и повседневном уровне. Ко времени Петра мы относим появление табака (при Петре он был легализован, хотя известен стал раньше), кофе, селедки (голландское влияние, хотя последняя была известна в Новгороде и Пскове), картошки (на самом деле она появилась при Екатерине II) и так далее, вплоть до появления современного алфавита, бритья и представлений о точном времени и распорядке дня. Ради прививки пунктуальности русскому характеру Петр устраивал ежедневную пальбу из пушек, возвещавшую о начале работ или о перерывах, — о чем сегодня напоминает ежедневный полуденный выстрел из Петропавловской крепости.
Каждый из русских правителей обращался к фигуре Петра, пытаясь найти в нем созвучные черты. О желании апроприировать Петра говорят и надпись «Петру Первому — Екатерина Вторая» на Медном всаднике, и подчеркнутое сходство с ним конного монумента Николаю I («Не догонишь!» — гласит известный анекдот об этом замечательном памятнике). Однако мифологический образ Петра многослоен и парадоксальным образом двойственен. Петр-демиург начинает противопоставляться Петру-Антихристу, и такое восприятие царя было следствием колоссального внутреннего надрыва, вызванного его реформами. Глубина и революционный дух петровских преобразований не могли не вызвать отторжения как со стороны той части боярской верхушки, которую Петр «перетряхнул», выдвинув вперед людей из низов и иностранцев, так и со стороны более широких народных масс, которые «вытягивали» на себе бесконечные реформы, строительство новой столицы и тяжелую войну со шведами. А еще — ждали от каждого нового царя освобождения от крепостной зависимости.
Легенды о Петре стали складываться еще при его жизни: они отражали перипетии внутриполитической борьбы и в какой-то мере формулировали народное отношение к петровским реформам. Самая известная из этих легенд гласит, что царя подменили. Вероятно, она сложилась в первые годы царствования Петра. По Москве ползли слухи, что новый царь не царский ребенок, а подмену осуществил боярин Артамон Сергеевич Матвеев, игравший видную роль в последние годы царствования Алексея Михайловича, но пользовавшийся в народе дурной славой из-за своих связей с иностранцами. Вот рассказ, который был записан со слов сибирского каторжника.
Нынешний царь не печется о народе, а печется о немцах, потому что он и сам ихней породы, а не царского корня. Истинно я это ведаю. Жил я в Москве, и было нас человек двенадцать, и мы ночи сиживали над святыми книгами, а с нами беседовал верховой священник и сказывал мне и товарищам моим. Как-де воцарился государь царь наш и великий князь Алексей Михайлович и совокупился с царицею Натальей Кирилловной и она-де, государыня, рожала царевен. И близ рождения он, государь, изволил ей, царице, говорить: «Ежели-де будет царевна, я-де тебя постригу!» И она, государыня царица, призвав Артамона Сергеевича, сказала ему ту тайну, что царь на нее гневен. И когда родила царевну, Артамон Сергеевич учинил сокровенно: взял из немецкой слободы младенца и подменил вместо того младенца, и поныне она в немецкой слободе жива, и по тому делу ему, Артамону Сергеевичу, великое время стало от нее, царицы, за такое умышление [43] .
43
Чистов К. В. Русские народные социально-исторические легенды XVII–XIX вв. М.: Наука, 1967. С. 102–103.
В другой версии легенды, запись которой приводится знаменитым историком XIX века Сергеем Соловьевым и датируется им 1704 годом, фигурирует Стекольное, то есть Стокгольм. Царя подменили враги России — шведы, и в этом им помогают изменники-бояре, но царь в итоге спасается (кстати, Петра в Стокгольме никогда не было, хотя существовали народные песни о хождении царя в шведские земли и русские войска действительно вели боевые действия у шведской столицы, правда, позже — в 1719–1720 годах).
Как государь и его ближние люди были за морем и ходил он по немецким землям и был в Стекольном, а в немецкой земле Стекольное царство держит девица, и та девица над государем ругалась, ставила на горячую сковороду и, сняв со сковороды, велела его бросить в темницу. И как та девица была именинница и в то время князья ее и бояре стали ей говорить: «Пожалуй, государыня, ради такого своего дни выпусти его, государя». И она им сказала: «Подите, посмотрите: буде он валяется, и для вашего прошения выпущу». И князи и бояре, посмотря его, государя, ей сказали: «Томен, государыня!» И она им сказала: «Коли томен, и вы его выньте». И они его вынув, отпустили. И он пришел к нашим боярам, и бояре перекрестились, сделали бочку и в ней набили гвоздья, и в ту бочку хотели его положить, и про то уведал стрелец, и, прибежав к государю к постеле, говорил: «Царь-государь! Изволь встать и выйти: ничего ты не ведаешь, что над тобою чинитца». И он, государь, встал и вышел, и тот стрелец на постелю лег на его место, и бояре пришли и того стрельца, с постели схватя и положа в ту бочку, бросили в море [44] .
44
Соловьев С. М. Сказка о Петре Великом // Чтения в Императорском обществе истории и древностей Российских при Московском университете. Повременное издание, 1862 год. Октябрь — декабрь. Книга четвертая. М., 1862. С. 2.
Обе легенды имеют явное народное происхождение и используют универсальные сказочные мотивы подмены ребенка и закатывания в бочку (эти же мотивы использованы Пушкиным в «Сказке о царе Салтане»). Загадочная фигура девицы — королевы Стекольного царства — может косвенно перекликаться с характерным для народного лубка персонажем — Вавилонской блудницей из Апокалипсиса (или с героиней церковных апокрифов — царицей Савской). Легенды о подмене царя носят явный антибоярский и антинемецкий характер, но никак не антицарский. Их появлению могли способствовать и слухи, вызванные длительным отсутствием Петра во время Великого посольства (1697–1698), и то, что он часто прибегал к двойничеству, надевал на себя маски, что было непривычным для средневекового сознания: в Великом посольстве он путешествовал под чужим именем, из Азовского похода 1696 года возвращался как капитан Петр Алексеев, а во время празднества шел в черном немецком платье за санями адмирала Лефорта.
Петр I во время Великого посольства. Гравюра неизвестного автора, XVII–XVIII вв.
Osterreichische Nationalbibliothek
Как считал крупнейший советский фольклорист и историк Кирилл Васильевич Чистов, эти легенды можно типологически рассматривать как часть большой русской утопической традиции, в которой фигура царя становится сакральной. Царь должен избавить народ от крепостничества и тягот, но злые силы строят царю-избавителю всевозможные козни. «Царь хочет, но бояре не дают». С подобными легендами связывают одну из форм народной борьбы с феодализмом — самозванчество. Первой в ряду самозванческих легенд была легенда о царевиче Дмитрии, который якобы спасся от убийц в Угличе. Как отмечает Чистов, «в сознании народа возникла и стала играть значительную роль притягательная фигура “природного” царевича, который хотел народу добра, но был отстранен Годуновым от царства, много лет страдал вместе со всеми от несправедливостей бояр и царя Бориса и должен явиться и осуществить народные надежды» [45] . Этой легендой и был силен Лжедмитрий, который в итоге взял власть в свои руки после смерти Годунова. Во времена Петра самозванческих политических проектов не было (а надежда на избавление «переносилась» на царевича Алексея), но при Екатерине II, во время крупнейшего народного восстания, Емельян Пугачев выдавал себя за спасшегося императора Петра III. За него же выдавал себя и Кондратий Селиванов — глава секты скопцов. Скопцы видели в Селиванове божественного искупителя, который освободит мир от скверны, а также императора Петра Федоровича, оскопленного в Голштинии и спасшегося от козней Екатерины II. Кстати, по той же схеме строятся современные церковно-монархические легенды о чудесном спасении императора Николая II, который якобы встречался со Сталиным на секретной даче в Сухуми и консультировал его по государственным делам (а царевич Алексей стал председателем Совета министров СССР — Алексеем Николаевичем Косыгиным).
45
Чистов К. В. Русские народные социально-исторические легенды XVII–XIX вв. М.: Наук, 1967. С. 46.