Чтение онлайн

Полуфигура человека, изображенного в пальто и шляпе, с очень неприятным, почти отталкивающим выражением холодных и умных глаз, господствует над окружающей природой. Человек стоит на высоком берегу, а внизу расстилается пейзаж, с резкой извилиной реки, с жестким и плоскостным членением пространства. В пейзаже художник достигает очень большой напряженности цвета, причем интенсивность цвета нарастает к заднему плану. Восприятие природы близко по своему характеру к картине 1906 года «Осенний пейзаж». Однако данные принципы в автопортрете 1915 года усугубляются. Нестеров, видимо, не очень любил этот портрет, он продал его в Астрахань, и только лишь в годы Великой Отечественной войны портрет попал в Русский музей.

В 1914 году Нестеров вплотную приступает к давно задуманной большой картине «Душа народа» («На Руси»). Работа над этюдами к этой картине, которую Нестеров первоначально назвал «Христиане», началась еще в 1907 году. Тема картины не была новой. Начатая в «Святой Руси», продолженная в росписи трапезной храма Марфо-Мариинской обители («Путь к Христу»), она, видимо, весьма занимала воображение художника.

Окончательному созданию картины «Душа народа» предшествовала огромная подготовительная работа. В собрании Н. М. Нестеровой, а также в других собраниях, хранится множество рисунков и живописных этюдов, за каждым из которых чувствуется серьезность исканий. Многие из них первоклассны по своему художественному качеству. Есть рисунки одежды, отдельных предметов, различных фигур, точные и академически строгие по манере. Есть живописные этюды, изображающие русских баб, мужиков, солдат, монахов, монахинь, детей. Объемные, конкретные, великолепно передающие натуру, они отличаются как жизненной верностью характеристик, так и живописной красотой. Никогда раньше художник не был столь трезв в изображении своих моделей, никогда не передавал столь полнокровно, с такой жизненной силой и убедительностью реальную живую натуру, не подчиняя ее своей идее, а давая во всей правде ее собственного бытия.

Картина была закончена в конце 1916 года. Основная ее идея, по словам самого Нестерова, следующая: «Блаженны алчущие и жаждущие правды, яко ти насытятся» [137] . Эта тема — ведущая в картине. Изображен берег Волги у Царева кургана. К берегу реки медленно движется толпа людей; создается впечатление, что она остановилась. Люди различны, это русский народ вообще — народ всех сословий, всех классов, от царя и до слепого солдата, от Достоевского, Л. Толстого, Вл. Соловьева до хлыстов. Здесь мужчины, женщины всех эпох, возрастов, слоев, стяги воинства российского, хоругви, а впереди этой разнообразной толпы легко, едва касаясь земли, ступает мальчик в крестьянской одежде с котомкой за плечами, с туесом в руке. Он оторвался от толпы, точно намешанной из людей, обуреваемых различными помыслами и страстями, и идет легко, почти неслышно, приложив маленькую худую руку к груди, идет к расстилающейся перед ним спокойной глади реки.

Н. Евреинов писал в своих воспоминаниях: «— Мальчик, разумеется, и придет первым в царствие небесное, — заметил мне М. В. Нестеров и тут же объяснил идею картины, сущность которой в том, что у каждого свои „пути“ к богу, свое понимание его, свой „подход“ к нему, но все идут к тому же самому, одни только спеша, другие мешкая, одни впереди, другие позади, одни радостно, не сомневаясь, другие серьезные, умствуя…» [138] .

Нестеров в этой картине как бы создает исторический групповой портрет людей, взыскующих правды, идущих к познанию истины разными путями.

В своей религиозной концепции, смысл которой состоял в стремлении сделать как бы срез русской истории, всех слоев общества и объединить их различные искания единством помыслов, Нестеров, видимо, опирался на взгляды, широко распространенные в то время в реакционных философских кругах. Так, например, Н. А. Бердяев призывал положить в основу общественного миросозерцания «идею личности и идею нации взамен идеи интеллигенции и классов» [139] , пытался опереться в своих рассуждениях и перенести их «в ширь национальной, всенародной жизни с ее историческими перспективами и связью этих перспектив с историческим прошлым [140] ».

Противоречивые искания, сомнения, поиски духовной силы и опоры, которые занимали многих людей того времени, их идеологические умонастроения, их стремление к вере или отходу от нее Нестеров точно примиряет все и вся, ведя людей за мальчиком, очищенным от сомнений и колебаний.

Нестеров в этой в целом реакционной по своей сущности картине проповедует моральную чистоту и душевную ясность, видя в этом смысл жизни и примирение всех разнообразных религиозных исканий. Картина писалась в период первой мировой войны, в период обострения человеческих страданий, народного горя, в период назревания революции, идейного обострения социальной борьбы.

Летом 1915 года Нестеров писал А. А. Турыгину: «Да! „Подагра подагрой“, а „события“ больше чем подагра меня измочалили… Все, чем жил годами — „Христиане“, выставки и там и сям, все теперь ушло далеко, стало малоценно, куда-то „поплывем“ как в тумане. Война, Россия, „что будет?!“ — это и стало вопросом жизни» [141] .

Совершенно естественно, что художник, очень чутко и обостренно воспринимавшей события жизни, показывая духовные искания различных людей прошлого и настоящего, понимаемые им прежде всего как религиозные искания, пытается определить и утвердить свое понимание смысла духовной жизни русского человека, русского народа. Однако реакционная концепция Нестерова, заключавшаяся во всеобщем примирении во имя христианской идеи, была очень скоро опровергнута бурными событиями революции.

Картина вызвала споры в философских кругах Москвы, объединенных тогда в Психологическом обществе при университете и в Обществе памяти Вл. Соловьева.

Нестеров был знаком со многими представителями этих кругов и нередко сам посещал заседания Соловьевского общества. Вскоре после появления «Души народа» художник, во многом под впечатлением разговоров, вызванных его большой картиной, в очень короткий срок написал «Философов» (1917; собрание Н. М. Нестеровой).

Картина явилась своеобразным отражением того искательства истины, тех переживаний и душевных томлений, которые были свойственны русской интеллигенции и нашли свое отражение в произведениях Достоевского, Лескова, Чехова, Л. Толстого и многих других. Художник изобразил на этом портрете П. А. Флоренского и С. Н. Булгакова — крупных религиозных мыслителей того времени.

Композиция построена таким образом, что два человека, изображенные почти в рост около самого края картины, точно возвышаются над окружающим их лесистым пейзажем. Они изображены идущими среди тихого вечернего пейзажа, когда яркие краски дня уже потухли, и отблески света падают на лица, но нет спокойствия в них, разлитого в природе.

Если прежде в своих портретах Нестеров всегда изображал человека в единстве с природой, подчеркивал душевную слитность с нею, то здесь мы видим уже иное. Все внимание художника сосредоточено на раскрытии образов людей, данных предельно конкретно, остро. Нестеров, так же как и в портретах 1905–1906 годов, во многом строит образ на линейной выразительности силуэтов фигур.

Этот двойной портрет, с таким же успехом может быть назван и сюжетной картиной, что и сделал Нестеров, дав ему обобщенное название. Здесь замысел художника нашел реальное воплощение в образах людей, жизненный путь которых был наполнен исканиями, близкими многолетним исканиям самого художника.

Портрету свойственна наряду с обобщенностью формы большая конкретность в трактовке людей. Нестеров не подчиняет образ человека своей идее — каждый из изображенных сам по себе, объективно является ее носителем. Характеры людей, казалось бы объединенных общими помыслами, весьма различны.

Внутренняя затаенность, сосредоточенность и вместе с тем мягкость Флоренского, тонкий абрис его фигуры в белом, утонченность рук, опущенный взгляд точно противопоставлены с трудом сдерживаемой активности Булгакова, его упорному взгляду, всклокоченным волосам над крутым лбом, всей тяжеловатой, несколько подавшейся вперед фигуре. В этом портрете счастливо сочетались острая объективность в изображении людей и вместе с тем объединенность их одной общей идеей, одной мыслью.

В «Философах» есть еще одна весьма любопытная черта. Взгляду художника присуща некоторая отстраненность от объекта изображения и, как это ни покажется странным, легкий, едва уловимый оттенок превосходства над моделями, какая-то почти незаметная скептическая нота в отношении к этим людям. Она сказывается в подчеркивании умиротворенной утонченности Флоренского, его какой-то тишайшей мягкости, и в острой передаче «взлохмаченной» напористости Булгакова.