Мир мой неуютный: Воспоминания о Юрии Кузнецове
Шрифт:
Отрицая «осязательность», монах, по мнению поэта, отвергает Боговоплощенье. Впрочем, Кузнецов в каком-то смысле снимает глубокую, сущностную антиномию: монах-то оказывается в конце концов и не монах вовсе, а скорее некая бесовская сила, и расточается в прах при имени Христа, «…и ходит страшным ходуном свистящий прах перед поэтом».
Нужно внимательно всмотреться в творческий путь Кузнецова, чтобы ясной стала закономерность его итога — того глубочайшего открытия, которое и позволило поэту решиться на подвиг, — поэму о Христе. В поэме и в ряде поздних стихотворений явственно ощущается глубокая потрясённость человека своим личным открытием, как итогом трудного пути. Отсюда настойчивость его призыва и право на него:
Полюбите живого Христа, Что ходил по росе И сидел у ночного костра, Освященный как все. А без этого — Ваша вера суха и темна, Вы разрыв, а не связь.Мотив «связи» настойчиво возникает на всём протяжении его творчества.
Соотнесённость земного и небесного чаще воплощается в трагические чувства: «Это снова небесная битва отразилась на русской земле» (93-й год). И подвиг солдата как бы совершается одновременно в двух планах:
Там, на небе, меж злом и добром Дух твой светлый рванул напролом На мятежное вражье светило. А на нашей на грешной земле Твоё тело внизу на земле Тот небесный рывок повторило.Один из любимых образов-символов Кузнецова — «вздох» — по сути тоже образ «связи»:
Все вздохи и стоны возносятся к Богу, Все вздохи и стоны твои.В стихотворении-притче «Молитва» умирает последний старец, от него остаётся только вздох, но «как прежде, молится сей вздох сквозь дождь и снег».
Мотив «покаяния» усиливается в поздних стихах Кузнецова («Стыд и скорбь моего окаянства / Стали тягче небес и земли») и его покаянный вздох следует тем же общим путём:
Покаяния вздох покидает Эту землю для горних высот, Где, быть может, архангел поймает И до Бога его донесёт.(Собственный «вздох» поэт позволяет себе сопроводить лёгким оттенком шутки.)
Нельзя не заметить в некоторых поздних стихах Кузнецова сгущающуюся смертную тень. А вместе с тем — всё отчётливей проступает образ светлой печали — уже как бы за гранью и природных бурь, и гражданских битв, а если воспользоваться его замечательным образом-оксюмороном — «после вечного боя» (название одного из его сборников). Это как бы просветление «по ту сторону боли» (так определял Б. Поплавский общую ноту поэтов своего крута): это не значит, что боль изжита и преодолена, она продолжает жить в душе и обостряет чувство подлинного, «должного» бытия, «где вещи мира источают Бога».
Взгляд поэта медлит, останавливается на самом хрупком и преходящем в земной красоте — на цветах и юности. Поэт как будто выполняет обещание, данное раньше: «И легко и звонко запою», он создаёт свою сказку, а это, в сущности, просто мир,
Где веют прекрасные лица, И платья метут по цветам.Поэт не придумывает свой «рай на земле», но, стирая наслоения, восстанавливает подлинную красоту мира. Этот «лёгкий образ рая» просвечивает в стихотворениях «След человека», «Косынка», «Девичий смех», «То не лето красное горит», «У рубежа», «Пыль солнца земля отряхает», «Узоры» и др.
У Кузнецова есть чудесное (по-моему, лучшее из поздних) стихотворение «Анюта» с таким эпиграфом:
Придите на цветы взглянуть, Всего одна минута! Приколет розу вам на грудь Цветочница Анюта.Забытая песенка.
Это самое печальное и самое светлое стихотворение — из тех, что создаются «по ту сторону боли», «после вечного боя». Здесь «память смертная» овеяна чистым и лёгким светом случайного и таинственного женского образа: «Где она, весёлая Анюта? Я и не видел никогда». Жизнь даёт только знаки её присутствия («Это не Анютины ли глазки / В чистом поле смотрят на меня?»), а встреча с ней происходит уже по ту сторону жизни:
Я лежу, усыпанный цветами, Запах розы издали ловлю: Он сулит мне скорое свиданье С той, кого не ведая, люблю.Песенка возвращается в конце, замыкая круг:
Придите на цветы взглянуть, Всего одна минута!Только теперь:
Положит розу мне на грудь Та самая Анюта.Вечная женственность? «Донна Анна в смертный час твой встанет»? — Да, в облике юной девушки из русского городского фольклора, конечно, — «Та самая Анюта»!
Особняком стоит маленькая поэма «Красный сад». Где-то «за тридевять земель» существует этот сад. «И творит певучие молитвы / Тихий хор его благоуханий».
Здесь именно и только цветы — герои поэмы.
Тот, кто хорошо помнит общий тревожный и суровый колорит большинства его стихотворений, царившие в них резкие звуки и образы, будет поражён тем, как мог поэт с таким пристальным вниманием и с таким умилённым восторгом разглядеть душу каждого цветка в этом таинственном саду: каждый из них неповторимо своеобразный, особенный, а вместе они — как самое прекрасное, что даёт земля, — обращены к небу и получают его отклик.
Боголюбно лилия сияет Среди роз таинственных и разных. Белый столп сияния восходит Прямо в купол вечного сиянья И сливается с дыханьем Божьим. Всё сияет: ангелы и звёзды, И деревья, и кусты, и травы. Все цветы, как ангелы, сияют, И сиянье это несказанно! Всё благоухает: близость Бога И тепло Его прикосновений, И благоуханье несказанно!«Красный сад» служит прообразом Райского сада, как бы возмещая незавершённость начатой Кузнецовым поэмы «Рай».
Думаю, что это большая радость для читателя, что с нами остался вот этот Кузнецов, человек, остановленный «таинственной силой» у самого края бездны — бездны отчаянья — и сумевший на этой грани так воспеть хвалу миру и его Создателю.
Мамед Исмаил. И верный путь во мгле
Светлой памяти большого русского поэта Юрия Кузнецова.
Я не поверил своим глазам, это было немыслимо, невозможно. Слёзы душили меня. Дочь моя Пользар всего месяц назад гостила у них в Москве. И сам Юрий Кузнецов, и спутница жизни его Фатима-ханум встретили-приветили гостью выше всех моих лучших ожиданий. Они проговорили о том очень далеко за полночь. Пользар, видевшая Юрия у нас в Баку ещё малолеткой, после московской встречи взахлёб рассказывала о своих впечатлениях: «Как же может один человек излучать столько положительной энергии! Слушаешь его — не наслушаешься! И каждая фраза как открытие, откровение, опрокидывающее всё и вся. Словно ему нисходит внушение свыше, и всё это происходит у тебя на глазах…»