Чтение онлайн

Мы вышли на маленькой станции, затерянной среди полей. Воздух пах дымком и прелой листвой. Давид, не отпуская моей руки, уверенно повел меня по грунтовой дороге, ведущей в сторону леса.

Дача Василия оказалась стареньким бревенчатым домиком с резными наличниками, похожим на теремок из сказки. Ключ действительно лежал под замызганным ковриком. Внутри пахло сеном, деревом и тишиной.

Мы вошли, и Давид первым делом закрыл дверь на все замки и задвинул тяжелую задвижку.

— Первым делом — связь, — сказал он, доставая телефон. — Нужно предупредить Татьяну Викторовну. И Лену. Чтобы были настороже.

Но экран телефона оставался темным. «Нет сети». Мы оба прошлись по дому, поднимая телефоны кверху — безуспешно. В этой глуши не ловила ни одна сотовая вышка.

Давид ругнулся сквозь зубы.

— Значит, так. Значит, будем действовать без связи.

Он обошел дом, проверяя окна, заднюю дверь. Его движения были выверенными, автоматическими. Он искал уязвимости, составлял план обороны в голове. Видеть его таким — собранным, холодным, но до боли знакомым — было и страшно и спокойно одновременно.

Я тем временем осмотрела дом. В крошечной спальне стояла узкая кровать, застеленная домотканым покрывалом. На кухне — печка, керосинка и запасы консервов. Это было не убежище. Это была крепость.

Вечер мы провели в почти полном молчании, при свете керосиновой лампы. Мы ели тушенку с гречкой, и эта простая еда казалась самым вкусным, что я ела в жизни. Потом сидели на старом диване, прислушиваясь к ночным звукам за окном — каждый шорох, каждый крик ночной птицы заставлял вздрагивать.

— Знаешь, о чем я думаю? — тихо спросил Давид, глядя на язычок пламени в лампе.

— О том, как нам отсюда выбраться?

— Нет. О том, что я, кажется, понял, за что полюбил тебя.

Я посмотрела на него, удивленная.

— И за что?

— За то, что ты не сломалась, — он повернулся ко мне, и в его глазах отражалось пламя. — После всего, что с тобой произошло. После Вани, после одиночества, после всей этой чертовщины на работе… ты не ожесточилась. Ты осталась живой. Настоящей. И это… это дорогого стоит.

Он взял мою руку и прижал ее к своей груди, к тому месту, где под рубашкой я знала, был шрам — физический или душевный, я не знала.

— Ты напомнила мне, что можно чувствовать. Что можно быть уязвимым. И что это не слабость. Это сила.

В горле встал ком. Я прижалась к нему, чувствуя тепло его тела, стук его сердца.

— Мы выберемся, — прошептала я. — Мы обязательно выберемся. И начнем ту самую жизнь. С чистого листа.

— Обещаешь? — его голос прозвучал почти по-детски.

— Обещаю.

Мы заснули прямо на диване, вцепившись друг в друга, как два кораблекрушенника в бушующем море. Сон был тревожным, прерывистым. Мне снились тени за окном, чужие шаги на крыльце, лицо Игоря, искаженное ужасом.

Я проснулась от резкого звука. Не от крика, не от стука. От тихого, металлического щелчка прямо за стеной.

Я замерла, прислушиваясь. Давид спал рядом, его дыхание было ровным. Может, показалось? Старый дом, скрипит…

Щелчок повторился. Четче. Ближе. Он доносился от задней двери. Кто-то возился с замком.

Сердце упало в пятки. Я тронула Давида за плечо. Он проснулся мгновенно, без звука, его глаза в полумраке были двумя узкими щелочками. Он тоже услышал.

Он беззвучно поднялся с дивана, взял со стола тяжелый подсвечник — единственное, что могло сойти за оружие. И знаком велел мне оставаться.

Шаги за дверью затихли. Наступила звенящая тишина. Потом раздался новый звук — тихий, шипящий. И в щель под дверью медленно, словно змея, стал просачиваться тонкая струйка дыма.

Не просто дыма. Он был едким, сладковатым, вызывающим першение в горле. Снотворный газ. Или что-то хуже.

Они не ломились в дверь. Они тихо, методично выкуривали нас из норы, как лисиц.

Давид отпрянул от двери, его лицо исказилось от ярости и бессилия. Он посмотрел на меня, и в его взгляде читался один-единственный приказ: «Беги».

Он рванул на кухню, схватил со стола кухонный топорик и изо всех сил ударил обухом по оконной раме в спальне. Стекло с треском посыпалось наружу.

— Наружу! Через окно! В лес! — зашипел он, подталкивая меня к проему.

Из-за двери послышались довольные голоса. Они поняли, что мы раскрыли их план.

Я перевалилась через подоконник, чувствуя, как осколки стекла впиваются в ладони. Холодный ночной воздух обжег легкие. Давид прыгнул следом, одной рукой прижимая к себе топорик, другой — поддерживая меня.

Мы побежали. Вслепую, не разбирая дороги, вглубь черного, безмолвного леса. Сзади, у дома, уже горел свет фонарей, слышались крики и лай собаки. Охота началась.

Лес поглотил нас. Ветки хлестали по лицу, цеплялись за одежду, словно пытаясь удержать. Мы бежали, не разбирая дороги, подгоняемые животным страхом и адреналином, который горьким огнем разливался по жилам. Сзади, все дальше, доносились крики и лай собаки.

Давид, не выпуская моей руки, тянул меня за собой. Его дыхание было хриплым, но он не сбавлял темпа. Он знал, куда бежать. Или делал вид, что знает.

Наконец, мы выбежали на узкую, едва заметную тропинку, петляющую между вековых сосен. Он резко остановился, прислушиваясь. Крики за спиной стихли, сменившись отдаленным, злобным лаем. Собака взяла след.

— Черт, — выдохнул он, и в его голосе впервые прозвучала паника. — Идут с собаками.

Он огляделся, его взгляд упал на темную гладь воды, поблескивающую сквозь деревья неподалеку. Река. Или большое озеро.

— В воду, — скомандовал он. — Собака потеряет след.

Мы рванули к воде. Берег был крутым и илистым. Давид, не раздумывая, скатился вниз и, по колено в ледяной воде, протянул мне руки.

— Давай!

Я прыгнула. Ледяной шок сбил дыхание, ноги засосало в вязкий ил. Он схватил меня и поволок за собой на середину, где вода доходила до пояса. Мы замерли, прислушиваясь.

На берегу послышался лай, теперь совсем близкий. Фонарь выхватил из темноты кусты, где мы только что стояли. Послышались грубые голоса: