Чтение онлайн

Однако зачем нужно так растягивать письмо? — скажет тогда кто-нибудь, видя, что здесь присутствует сама Афина[1036] с хором муз, принимая участие в делах Геркулеса[1037], после же кончины увенчивая этого поистине нового Геркулеса и украшая его стихотворениями. Посему какие Платоны, какие Аристиды, каковые Демосфены были бы в состоянии надлежащим образом изложить достоинство сочинения? Одно только я говорю, каковое за меня кто-то и древних сказал о ком-то, что твои произведения приводят в одушевление. Но тех мужей, действительно благородных, и даже слишком благородных, и весьма благородных, пока победил иной, так как победа попеременно переходит от одних к другим[1038]. Кто же одержавший победу? — Себя самого ты, царь, пропустил. И это нисколько не странно: если у тебя сделанное без приготовления прекраснее многого, то что необыкновенного, если тщательно обдуманное лучше принадлежащего им? О чем же ты увещеваешь в письмах, что, если бы у кого-нибудь издревле знаменитых есть привычка в сочинениях говорить без приготовления, и ты свое (сочинение) оставишь как и то; если же на самом деле нужно, чтобы сказанное теми без приготовления было лучше и тщательно у тебя приготовленного[1039], то я не думаю, чтобы это было так; так как считаю, что все великие велики тем самым, что обрабатывают свои сочинения с большой осмотрительностью и часто их переделывают, или прилагая к хорошему еще лучшее, или отнимая у него излишнее. Ты, конечно, предпочитаешь прочим труд Аристона[1040], язык его сочинения наилучшее из Афинского; однако он, приводя (суждение) Сократа[1041] в Менексене[1042] или Эпитафии, как имел обыкновение делать и в других произведениях, показывает его опасающимся вместе с собеседником[1043], что риторы, по-видимому хотевшие тогда говорить в честь павших из афинян и тем не менее как будто не приготовившиеся, не скажут о достойно почивших; и таков был сам Сократ или больший охотник говорить досточтимый Платон; и сочинение, которому заглавие «Критий»[1044] или «Атлантик», не так было бы обработано у философа, если бы он не покинул жизнь. И потому в нем нет ни конца, подходящего к началу, ни полного соответствия со значением философа. И свидетельствует за меня в этом смысле Херонеец Плутарх[1045], весьма известный своими сочинениями, о чем он упоминает где-то в биографии Солона. Поэтому возьми книгу и приложи отличное к отличному и преобразуй хорошее в более прекрасное; так как в ней в таковых заботах выработано столь великое, и к тому же еще при малом упражнении, то что кто-либо в рассуждении даже при снисхождении мог бы уподобить ей? Очевидно, — что-нибудь более приятное, чем те поющие кругом сирены, наилучшее из прочего, а для нас много любезнейшее и великолепнейшее даже сокровищ Креза[1046].

6. [Митрополиту] России[1047]

Относительно всех твоих товарищей все обстоит очень хорошо, весьма прекрасно и полно удивления; только касающееся меня одного прямо противоположно этому, а что именно, скажу немного после. Но для них так хорошо отражается случившееся с тобою, и настолько они попользовались от твоей дружбы, что, я думаю, никто из них никогда не забывает твоей святости, хотя бы достигал старости Титона[1048] и Аргантония[1049], но всегда тебя держит в памяти и помнит о тебе с большими похвалами. Они столько испытали хорошего, вдвойне получая дары, частью подарками, частью же письмами, чрез которые в особенности возобновляется немалое побуждение к любви для страстно почитающих все касающееся тебя. Они поистине, как бы видя в письмах изображения возлюбленных, весьма много наслаждаются ими и всех побуждают удивляться твоим делам. Поэтому не только от них, но и от всех наших граждан твоим подвигам (воздаются) славословия, рукоплескания и похвалы весьма блестящие. В виду всего этого, на одном собрании, где случайно и я сам присутствовал, шла речь относительно тебя; и один хвалил твое великодушие, другой — кротость, иной — благожелательность и гармоничность душевного склада, иной — усердие и остроту ума; и просто сказать, все ораторствовали, сплетая эти похвалы с им подобными. Я же слушал и даже хвалил это, но оказался не в силах сдержать себя и сильно засмеялся, слыша, что они прославляют то, что можно найти даже во многих простых людях, они же, как бы смутившись, спрашивали меня: «По какой причине ты один не согласен с нашим мнением?», на что я сказал: «Пропустивши великие достоинства мужа, вы удивляетесь малым, а то, что присуще именно ему и лишь немногим из обладающих столь великой властью вы, как мне кажется, не знаете, и я вам объясню». Теперь, — говорил я, — будет счастлив род сарматов, теперь этот удивительный муж множеством различных доводов укротит высокомерие скифов и примирит правителей, находящихся в распре между собой из-за стремления ко власти. Когда я это излагал и погрузился в эти события, некто из людей, прибывших из тех краев, внезапно вставши, засвидетельствовал говоримое и рассказывал, как единокровные родственники великого князя, оторванные от своего народа, объединились со скифами и они намеревались с ними подтвердить пословицу, которая получила название от их (скифов) дел, и сделать вашу (страну) скифской пустыней, если бы не ты: ты сам, тотчас поднялся, несмотря на середину зимы, пренебрег сильной стужей, пренебрег страхом, пустился в полный опасностей путь, и хотя многие, особенно верховный правитель, запрещали тебе подвергать себя столь серьезной и очевидной опасности, непосредственно угрожающей жизни, ты, сейчас же приведя себе на ум Господню заповедь, и как истинный пастырь, полагая душу за словесных твоих овец, когда даже домочадцы не знали, куда ты отправишься, скоро очутился в скифских пределах, сам примиряешь их и освобождаешь немалые толпы от неминуемого рабства, соединяя быстроту действий и знание сердец. Потом тотчас я опять возвратился к перечню твоих успехов, говоря, что именно теперь города получили благоустройство чрез твое попечение о правосудии, именно теперь доставшийся тебе по жребию народ процветает в умножении благ, и что при такой власти ты не желаешь никого опечалить, но быть полезным для весьма многих, в чем бы то ни было, и всем благодетельствовать, не требуя от них никакой благодарности, и в особенности, — что даже и при столь великой власти ты не забыл кого-либо из друзей. И когда я все это высказал, слушатели каждое из говоримого считали за великое чудо и были подобны находящимся вне себя, и воздавали хвалы уже не просто, как прежде, а со многими рукоплесканиями. И так радовались они, радовался и я сам, сколько ты думаешь? Итак, таково наше отношение к тебе; касательно же твоего ко мне я намереваюсь тебе сказать, хотя и хорошо знающему, что именно, как я обещал в начале письма. Твои письма пришли всем, а мне совсем нет. И тем (достались) великие милости, мне же едва частица какой-либо из них. Очевидно, касающееся нас не имеет для тебя никакого значения[1050]. И посему, сколько я прежде радовался, столько сержусь теперь, не потому что я и сам не получил, как многие, величайших даров, так как наша дружба определялась не ими, но потому, что все наслаждались, получая от тебя письма, а мы не только не удостоились писем, но и ничего другого, хотя бы случайного приветствия и какого-нибудь отзвука от приходящих к нам оттуда; это меня убеждает, что ты окончательно забыл о нас. Однако, если тебе любезно таковое, имей сношения с теми же лицами, а я никогда не буду медлить поддерживать сношения с теми, с которыми и прежде.

Приложение 2.

Исидор, кардинал Рутенский, епископ Сабинский, папский легат, всем верным во Христе[1051]

Слушайте все народы, слушайте и внимайте ушами все, живущие во вселенной![1052] Слушайте все это, населяющие просвещенную верой часть вселенной, служители, пастыри и предстоятели всех христианских Церквей, также все цари и правители христиане, и весь народ Господень со всеми благочестивыми! Слушайте, говорю, и да будет вам известно, что предшественник истинного антихриста, правитель и владыка турок, столько же раб демонов, сколько и пророков, имя которому Магомет[1053], враг Креста Христова, наследник дела и имени того первого лжепророка и учредителя гнуснейшего закона агарянского, сын сатаны из всех порочнейший, — он, будучи объят неистовством и безумием, неутомимо жаждет крови христиан, и его жажда не в состоянии утихнуть после бесчисленных их убийств. И вот, при столь великой вражде против Христа и членов Его, он восстает, чтобы постараться истребить имя Его с лица земли; и, увидевши какого-либо христианина, идущего ему навстречу, он уже считает себя оскверненным, так что обмывает себе глаза и лицо, сперва считая себя нечистым. Итак, это столь страшное и ужасное чудовище, по заслугам выродков из христиан, по справедливому суду Божию, посланный над ними свирепствовать и насильствовать, царственный город Новый Рим, некогда счастливейший, теперь же весьма несчастный и подавленный всевозможными бедствиями, Константинополь, взял после долгой осады, завоевал, лишил всех благ и почти разрушил.

Кто же (воспользуюсь словами пророка)[1054] даст голове моей воду и глазам моим источник слез, чтобы я мог оплакивать днем и ночью убитых из того народа и преступнейшие святотатства, совершенные при этом завоевании? Кто, помня об этом ужасе, не придет в оцепенение? Не впадет в летаргический сон? Не онемеет от скорби? Однако я не буду изъяснять все это безобразие, чтобы уши благочестивых не отвратились от слушания: но иное понимается и из весьма немногих сообщений. Этот безбожный тиран, полный имен богохульства, взявши город, после убийства императора со всем его родом и знатью, весьма многих скованных железными узами вывел вон из города, связавши их шеи веревками; знатных воинов, простых людей, монахов и монахинь, девиц и женщин, блиставших добродетелью и положением, весьма позорно влекомых, оскорбил многими обидами. Тогда турки годных для позора лиц, как распутных и публичных женщин, тащили в лупанарий и многое такое делали с ними, каковое с бессмысленными животными, и о чем без стыда никто не может говорить; молодых людей того и другого пола отторгали от родителей и отдельно торговались об их цене; детей пред глазами их родителей закалали, как агнцев; матери были лишены своих сыновей, дети — родителей; единокровные отторгались от братьев, жены от мужей, невестки от свекровей, плачущих и причитающих; разлученные родственники и друзья, будучи проданы в рабство, отвозились в различные страны. О сколь горькие слезы! О сколь великое воздыхание! О сколь громогласные стенания среди друзей и знакомых, какие жалкие вопли раздавались среди стольких убийств, рабства, изгнания и позора! Правители, бароны и владыки сделались прислужниками пастухов, свинопасов и незначительных людей; десятилетних мальчиков они принуждали к обрядам своего погубительного учения.

Увы! Как потемнело блестящее золото мудрости под мраком невежества, золота достоинства чрез унижение рабства! Как заменился прекрасный цвет греческого красноречия варварством турок! Камни священного места, если они оказались твердыми в вере, рассеяны по перекресткам всех дорог, валяясь разбросанными. Об остальном, что есть человеческого, мы умолчим, но какой язык в состоянии рассказать об обидах, насмешках, поношениях, злодейских бесчестиях по отношению к божественному? Какой ум — воспринять? Какие уши терпеливо выслушать? Если не ошибаюсь, Бог никогда не был так поругаем. Боже, пришли племена, назначенные для геенны, на Твое наследие, которое есть Израиль, видящий Тебя чрез веру[1055]. Осквернили они храм Твой святый, знаменитейшую церковь Св. Софии вместе с прочими оплевывая, разрушая и попирая ногами иконы Господа нашего Иисуса Христа, Преславной Девы Матери Его и святых Божиих, также изображения Животворящего Креста; разрывая, обезображивая и сожигая святые Евангелия, служебники и остальные церковные книги; священные одеяния иереев и прочие церковные принадлежности разрывая и употребляя на свою одежду и украшение или продавая по дешевой цене; сосуды Господни, назначенные для богослужения, употребляя для вкушения пищи и пития и переплавленные обращая для обычного использования.

Наконец, плоть святых Твоих, трупы Твоих рабов, останки блаженных тел они отдали в пищу птицам небесным, рассеивая туда и сюда для зверей земных плоть святых Твоих, которых они убили: и не было, кому похоронить. Они перерыли алтари, призывая имя злоречивого Магомета и восхваляя его за победу.

Ради стыда я опускаю, что они намочили, напакостили навозом в храмах и упражнялись во всем позорном над иконами и прочими святынями; святое они отдавали псам, драгоценнейшее в таинствах бросали пред свиньями. Когда я это рассказываю, то весь содрогаюсь от ужаса и не могу более писать пером об их нечестии, насмешках над христианской верой и нанесенных бесчестиях. Нападая на монастыри, как мужские, так и женские, они все грабили, выбрасывая монашествующих из жилищ, разрушили даже пристанище для слабых. Хотя историографы также рассказывают о многих и великих убийствах и истреблениях отечественных городов, но почти ничто не может сравниться с этим опустошением. Ни одного жителя они не оставили внутри города (!): ни грека, ни латинянина, ни армянина, ни иудея; самый город, лишенный своих граждан, они сделали как бы пустым; я сам видел собственными глазами их дела и деяния и вместе с некоторыми весьма твердыми мужами претерпел многие бедствия и опасности, хотя Бог и исхитил меня из рук их, как Иону из чрева китова.

После завоевания Константинополя они овладели недалеко оттуда отстоящей Перой, до основания сокрушивши стены последней. Из церковных колоколов они вылили бомбы; крест, который был на вершине ее башни, уничтожили вместе с самой башней; государственные дела низвели до ничтожества, поставивши турка их судьей и правителем; они установили различные[1056] налоги и тягости для предавшихся (им) или оставшихся там по своей воле.

Не довольствуясь этими жестокостями, хитрейший и кровожаднейший Магомет, величайший враг христиан, возбудил себя на дальнейшее: приготовили уже около ста семидесяти больших и малых трирем и послал в Эгейское море для покорения Кикладских островов[1057].

Потом он приготовляется с бесчисленным войском переправиться к трем знаменитым и сильным городам, расположенным близ Дуная, и их завоевать: первый, который мы называем Перисто-ном, второй — Форабий, третий Белград, намереваясь после пройти всю Венгрию и ее разграбить, опустошить и уничтожить, чтобы не оставлять позади себя никого, кто бы хотел препятствовать (ему) отправиться далее в иные места. Он стремится даже как можно скорее перебраться в Италию, хочет также приготовить триста больших и малых галер, двадцать больших кораблей, более ста тысяч пешего и конного войска; и так он думает перейти от Диррахия[1058] в Брундузий, каковой город расположен в государстве Апулии[1059].

В виду этого я прошу, умоляю и увещеваю всех христиан, чтобы вы по ревности к вере и христианской религии опоясались мечом за вашу свободу против столь страшных врагов богопочтения, всякой святости и добродетельной жизни; и прежде всего, конечно, отбросивши всякое несогласие и соревнование, простивши взаимные обиды, как и Христос всех прощал, исполнитесь в особенности миром и единением между собою, чтобы вы, сделавшись едиными и потому более сильными, полагаясь на помощь Всевышнего (от Которого зависит война и победа, а не от многочисленности), были бы в состоянии попирать своими ногами самого сатану с его пособниками. Конечно, он полагается на многочисленность и свирепость своих, однако много и тех, которые с нами, даже Сам Господь воинств, за веру и религию Которого вы сражаетесь, так что вас сто возмогут преследовать и победить тысячу их, и тысяча вас — десять тысяч, так как им прирожденны малодушие и невежество в военных делах.

Пера, по Рождестве Христове 1452 (?) год[1060].

Список использованных источников и литературы

Источники

1. Библия: Книги Священного Писания Ветхого и Нового Завета. М.: Изд-во Московской Патриархии, 1990. 1376 с.

А) Сочинения Исидора Киевского

Неопубликованные

2. Vat. gr. 706, fol. 192r–192v (Письмо Исидора к императору Иоанну VIII Палеологу).

3. Vat. gr. 776, fol. 187r–196v (Последование в честь великомученика Димитрия Со-лунского).

4. Vat. gr. 776, fol. 197r–203v (Последование в честь Архистратига Михаила и Сил Бесплотных).

5. Vat. gr. 1896, fol. 165v–175r («Являются ли ангелы и люди сопричастниками Божественной сущности или энергии?»).

6. Счастнев П. Исидор, митрополит Московский и всея Руси: студ. раб. / МДА. Сергиев Посад, 1916 (ОР РГБ. Ф. 172 (МДА). Картон № 409. Ед. хр. 1).