Чтение онлайн

И тогда, глядя в их встревоженные лица, я начала рассказывать. Словно снова переживала каждый момент, каждый взгляд, каждое прикосновение. Погружалась в пучину воспоминаний, зная, что они не дадут мне утонуть.

Глава 26

Марк

Больничные часы стучали в висках, как молот по наковальне — глухо, равномерно, неумолимо. Я сидел на жёстком пластиковом стуле в пустом коридоре, сжимая в ладони остывший пластиковый стаканчик с кофе. Его вкус был горьким, как, в принципе, и всё, что происходило сейчас в моей жизни.

Я не мог представить, что встречу первое января не с похмельем, не с шампанским под куранты, не в кругу близких, а здесь — с чувством вины, которое душило сильнее любого алкоголя. Оно осело в груди, расползлось по телу липкой тяжестью, не давая дышать.

За стеклянной дверью палаты, залитой неоновым светом, лежала Ангелина. Её бледная рука покоилась на белоснежной простыне, перевязанная аккуратным бинтом, под которым пульсировала память о ночи, изменившей всё. Рыжие волосы, обычно пышные и ухоженные, сейчас были растрёпаны, напоминая пепелище — последствие пожара, в котором виноват был я.

Говорят, даже за полвека брака невозможно узнать человека до конца. Что творится у него в голове — знает только он сам да Господь. Но я не знал даже, как реагировать на то, что она сделала. Осуждать? Упрекать? Я не смел. Потому что всё началось… с меня? Или с неё? Или с той дерзкой студентки, что ворвалась в мою жизнь с улыбкой и беспечностью? А может, с того дня, когда я перешёл на другой факультет и встретил Лину?

Я всегда любил философствовать — играть в эти умственные шахматы: разбирать события, искать первопричины, подменять выводы. Но теперь мысль, подобная лезвию, разрезала мозг: может ли один и тот же момент стать началом для одного и концом для другого?

Больница медленно оживала. Медсёстры мелькали в коридорах, как белые призраки, торопясь в палаты на обход. Из столовой тянуло навязчивым запахом манной каши, которую я ненавидел с детства. Часы пробили семь. Промчался седой врач, оставив за собой только лёгкий ветер и шелест бумаги. Он вошёл в палату, тихо, почти на цыпочках, проверил пульс, посветил фонариком в глаза, что-то спросил. Со стороны всё казалось нормально — тело слушалось, речь не заплеталась. Но взгляд… Господи, этот взгляд.

Через стекло она смотрела прямо на меня. В её глазах бурлило что-то первозданное — смесь боли, злости и молчаливого укора. Я с трудом выдержал это молчаливое пламя, пока врач что-то черкал в карте и пытался понять, что теперь нам делать дальше.

Пять часов назад

— Нет. Достаточно. Всё было ошибкой. Уезжай.

Последние слова, сказанные Вероникой, прозвучали без истерик, без театральных пауз. Только холодная решимость в голосе. И она ушла — стремительно, будто вычеркнула меня, как неправильную строку в курсовой.

Я остался в машине. Двигатель заглох, а я всё сидел, глядя в тёмное окно её подъезда, словно мог вернуться хотя бы на одну минуту назад. Не мог.

«Что же я наделал?»

Я должен был разорвать отношения с Ангелиной до того, как пустил в сердце Веронику. Но я тянул, как малодушный школьник, боявшийся плохой оценки. А теперь — всё рухнуло сразу. Больно. Грязно. Бессмысленно.

Скрип тормозов соседней машины вырвал меня из ступора. Я взглянул на часы — 2:03. Я должен был быть у родителей Ангелины к полуночи. Но вместо того, чтобы сжимать её ладонь за праздничным столом, я был… с другой. И то, что между нами случилось, стало последней трещиной в этом фарфоровом сервизе под названием «мы».

«Чёрт!» — я резко ударил ладонью по рулю. Я выехал резко, с пробуксовкой, как будто спешка могла искупить вину. Каждый поворот, каждый фонарь за окном казались мне приговором. Я знал: объясниться уже не получится. Всё будет иначе.

Дорога до родительского дома Лины тянулась, как тяжёлый сон. Я всё гнал и гнал машину, будто пытался обогнать собственную вину, а когда свернул на нужную мне улицу, в груди уже билось что-то острое, как предчувствие. И оно меня не обмануло. Я увидел, что дом был тёмный. Совсем. Ни света в окнах, ни мигающих гирлянд на фасаде, ничего. Я постучал в дверь — тишина. Попытался открыть — закрыто.

«Что за…?» — я достал телефон. Пропущенные: пять звонков от моего отца. Сердце ёкнуло. Что-то не так.

Холодок скользнул по позвоночнику. Я сразу же набрал.

— Отец? — мой голос прозвучал хрипло.

— Наконец-то! — отец говорил спокойно, но в его тоне чувствовалось напряжение. — Мы в Центральной больнице. Приезжай.

— Что случилось? Что-то с Ангелиной?

Пауза. Потом:

— Просто приезжай.

Больничный коридор тянулся, как кошмар. Белые стены. Тусклый свет. Химический запах страха. Палата оказалась на третьем этаже. Я толкнул дверь — и застыл.

Ангелина лежала под капельницей. Лицо — белое, будто вырезано из мрамора. Под глазами — синие тени. Запястье и кисть — в бинтах. Она спала, и от этого становилось только страшнее. У изголовья стояли её родители. Мать всхлипывала, отвернувшись к окну, а отец смотрел на меня с такой ненавистью, что, казалось, вот-вот накинется. Но не успел я спросить, что случилось, как он резко шагнул вперёд ко мне с горящими яростью глазами.

— Ты всё-таки приполз, — произнёс он сквозь зубы.

Я не отвёл от него взгляда, принимая весь удар на себя.

— Ты, — он ткнул в меня пальцем, — ты знаешь, ЧТО ты сделал с моей дочерью?!

Я сжал челюсть. Внутри что-то полыхнуло. Страх и стыд уже давно уступили место глухой злости — на себя, на него, на всю эту ситуацию.

— Я не перед вами пришёл оправдываться, — сказал я твёрдым голосом.

— Что ты сказал?! — он шагнул ближе.

— Я сказал, что, если и буду что-то объяснять, то только Ангелине, а не вам, — с этими словами я тоже сделал шаг навстречу.

Его лицо побледнело. Он шагнул вплотную, грудь в грудь.

— Ты думаешь, это просто капельница? — прошипел он. — Ты думаешь, она просто плакала?! Она РАЗБИВАЛА всё, что попадалось под руку! Мы не могли её остановить! А потом… — он сбился на мгновение, — Это всё из-за тебя. — Он вцепился пальцами в ворот моего пальто — в нём горела та накопившаяся неприязнь ко мне, и теперь он мог наконец её выпустить. — Ты… — он уже поднял руку, — ты просто жалкий трус.

Я резко оттолкнул его руки так, что он пошатнулся, а после сам уже навис над ним, замечая, как маленькая искра страха промелькнула в его глазах. Я тоже был на взводе и не представляю, что бы сделал, если бы не мой отец, который оказался рядом.