После первого же с вами разговораПошатнулась многолетняя опораУстоявшихся, казалось, представленийО методике вставания с коленей.Стало ясно, что для связного романаСлишком много недомолвок и тумана,Что дипломом оперировать неловкоИ что требуется переподготовка.Стало ясно, что беспомощны и жалкиСтоль годившиеся ранее шпаргалки,Что лавирую средь выбоин и яминИ что может быть не выдержан экзамен.Вы же новая, действительно, доктрина,И не хватит на зубрежку стеарина.Мы же в замке повелительных концепций,А не в пошленьком студенческом вертепце.Да, действительно, вы новая система,И по мне еще не выковали шлема,Что с пером соревновательским на гребнеБыл бы в диспутах нам впредь наипотребней.Надо биться, если брошена перчатка,За теорию, изложенную кратко,За таинственный, но явственный порядокВсех особенностей ваших и повадок.Я-то думал, что господствую над бредом,Что являюсь искушенным сердцеведом,И не знал, что я хвастливый недоучкаИ что будет мне такая нахлобучка.
253
«После первого же с вами разговора…». Автограф — 51.29.
Когда по той или другой причинеМеж ним и ею порвана струна,Что оставляет, изменив, мужчинеЛюбовница, невеста иль жена?Порой кресты на бланках Вассермана,Порой детей, порой счета портних,А мне в итоге позднего романаОставишь ты один звенящий стих.Моим глазам, в меня вселяясь до гроба,Куда грустней навяжет он прищур,Чем детский плач, чем опись гардероба,Чем тошный ряд лечебных процедур.
254
«Когда по той или другой причине…». Автограф — 51.29 об. Вассерман Август фон (1866–1925) — немецкий микробиолог и иммунолог. В 1906 разработал метод диагностики сифилиса; «кресты» в данном случае — единица измерения уровня инфицированности организма.
Я — каменный ствол на пустынном пригорке,Недвижный, но чуткий, безмолвный, но зоркий.Я вяну весной и под осень цвету я,Колючими листьями с ветром фехтуя.Мое корневище наполнено жёлчьюИ хворь исцеляет по-знахарски волчью.Здесь ядом густым заправляются змеи,Здесь тайны языческой фармакопеи.Но дрогнули листья, подобные шпагам,Когда плясовым ты приблизилась шагом;И соки, что влаги колодезной чище,По ним устремило мое корневище;И страстно возжаждал для женщины снять яС личины своей роковое заклятье, —В моей сердцевине не всё еще гнило,Меня ты не зря за собою манила!Но корни увязли мои в преисподней,Нет в целой вселенной меня несвободней,Не в силах последовать я за тобою,Когда ты уходишь наземной тропою…Здесь всё оскудеет, моя танцовщица:Здесь бешеный волк не захочет лечиться,И аспиды высмеют свойства заправки,И шпаги листвы превратятся в булавки,И каменный ствол, как былинка, непрочен,Размякнув, личинками будет источен.Ты всё, что казалось кремнём и железомПогубишь невольным и нежным изрезом.
255
«Я — каменный ствол на пустынном пригорке…». Автограф — 51.30.
И вот — опять перед глазамиБумага, и перо в руке,И рифмы прочными узламиСпешат повиснуть на строке;Опять, розарий оглашая,Заимствованная, чужая,Пременный тенькает рефренСтрофа в четырнадцать колен;Опять мигрирующей птицейПиррихий правит свой полетВо ржавь штампованных болот,Во мхи «онегинских» традиций,И много Вам знакомых чертОбъемлет вежливый конверт.Но пред помолом трафаретаУже не скажет нам никто,Что нужно то, мол, а не это,Что, мол, дыряво решето,Что, мол, нужна зерну просушка,Что, мол, не примет крупорушка,Что слишком робко на словаКладет редактор жернова…О трансформаторе бываломТеперь не скажут: «Раб и плут!Он слишком вольно, там и тут,Обходится с оригиналом!» —Нет! стал он жить своим умом:Он частным тешится письмом.А между тем (судьбы превратность!)Я слышу окрик даже здесь:«Эквиритмичность! адекватность!В подстрочниках не куролесь!»Что значит жестом беспорочнымЗдесь тропкам следовать подстрочным?Какой мне здесь оригиналВводить в искусственный канал?Кто мне на дерзкие ухватки,Как толмачу, кладет запрет? —Я думаю, что весь секрет —В моей суровой адресатке:Быть верным ей, вот весь канон,Conditio sine qua non. [257]Тут не помогут фигли-мигли,И что жонглерствовать враздроб?Вы в скобку, строгая, остриглиМоих рифмованных растреп;Вы давний норов укротили,И по канату ходят стили,Не хуже пойманных пантер,Косясь и скалясь на партер.Да, больше, кажется, свободыВ той цензурованной стряпне,Которую и Вам и мнеПредписывают переводы…Что делать, автор? — прячь клыки! —Ты угодил в ученики.Под ранним штемпелем «Одесса»,Или (позднейшим) — «Коктебель»,Какая дергала мэтрессаТакую ровную кудель? —Не кто иной, как Вы, заставилМеня, вне навыков и правил,Стихами десять раз подрядВам спрясть ответ на беглый взгляд…От обработочной баландыМеня увлечь лишь Вы моглиВ тот мир, где ходят кораблиИ от пендинки страждут Ванды,В тот мир, где каменным стволомЯ встал над письменным столом.Я мог одной лишь Вам в забавуСвой слог в те области вовлечь,Где дровосек топил на славуДурными помыслами печь.Да, как топор, перо иззубришь,Но подчинишь изюбров упряжьИ токов северных мостыБичам Светланиной мечты!Я не из пифий, чужд я Дельфам,Но шаловливейшей из фей,Я знаю (вспомним Ваш хорей!),Предстать мне гномом или эльфом,Предстать мне, в общем, черт-те чемИ не решить мирских проблем.Мне суждено, играя в нежность,Кружить вовне, блуждать вдали;Я обречен на центробежность,Как звездный спутник-рамоли…Но в зыбке холостяцкой грусти,В монашестве и в мясопустеЯ тему новую свою,Свой новый пафос познаю:Ведь стих — он тем сильней, пожалуй,Чем жестче быт, чем стол постней,Чем меньше перстневых огнейВ судьбе, без свадеб возмужалой,Чем больше семечек-серегВ лукошке сеятель сберег.Квохтать над высиженным словомИ ждать, проклюнется ль желток;Глядеть ab ovo и ad ovumСквозь эллипсоид едких строк;Следить, чтоб Пушкинский футляр намШаблоном был эпистолярным,С белком ямбической стопыПод сводом хрупкой скорлупы,Хотя на волю, с плац-парада,В письме (как раз наоборот),Из-за строфических воротТатьяну кликнула тирада, —Вот всё, что было, всё, что есть!Post scriptum. — «Страшно перечесть…»
256
Частное письмо. Автограф — 51.32–33 об. Пиррихий — в русском стихосложении стопа из двух безударных слогов, заменяющая ямбическую или хореическую. Пендика (кжный лейшманиоз, восточная язва) — кожная болезнь, распространенная в Средней Азии и Закавказье. Рамоли — впавший в слабоумие. … ab ovo и ad ovum… (лат.) — с самого начала.
Мой дорогой! Когда столь дружным хоромТебя приветствовал сановный зал,Я мыкался по смежным коридорамИ ничего, как помнишь, не сказал.Но, спич и свой за пазухой имея,Предельно тем я был, в немотстве, горд,Что глас гиганта с голоском пигмея,Твой подвиг чтя, в один слились аккорд;Тем, что легла с кристаллами корундаНа твой алтарь замазка для окон,Что приложил к червонцу СигизмундаСвой медный грош и Бобка-рифмогон;Тем, что свою семейственную оду,С ней слив поистине античный жест,Сумел твой родич уподобить своду,Где всем собравшимся хватило мест…Так почему же о моей кровинке,О милом менторе цыплячьих лет,Я промолчал, как если б на поминкиПринес обвитый трауром билет? —Не потому, что в контрах я с цензурой(Чур, чур меня, почтенный институт!),А потому, что стручья правды хмуройМеж юбилейных лавров не растут:Ведь нет поднесь в твоем пчелином взяткеВсего, что мог бы ты достать с лугов!Ведь еще слишком многие рогаткиНа откупах у злобных дураков!Что не «шутить, и век шутить» упрямо,Решил я быть в заздравном спиче сух:Что от «судеб защиты нет», не драма,Вся драма в том, что нет от оплеух!На чуши, клевете и небылицахМы бьемся, как на отмели пескарь(Следы пощечин на опрятных лицахЧувствительней, чем на корсете харь).Ну ладно, друг! на росстанях житейских,Пред русской речью расшибая лбы,И пафоса, и скепсиса библейскихС тобой мы оба верные рабы.Хоть поневоле сплющен ты в ракурсе,Но верю я, что, сил скопив запас,Ты станешь задом к пономарской бурсеИ в академию войдешь en face.В чем грешен я, я сам отлично знаю,А невпопад меня уж не кори.Не думай друг, что слезы я роняю:Поэзия пускает пузыри…
258
Муре Арго. Автограф — 51.34–34 об. Мура Арго — Абрам Маркович Гольденберг (псевд. А. Арго), двоюродный юрат Тарловского. См. о нем в статье «Под копирку судьбы». Ст-ние написано к 50-летнему юбилею Арго. Сигизмунд — Сигизмунд Доминикович Кржижановский (1886–1950), выдающийся русский писатель. Бобка-рифмогон — видимо, намек на чрезвычайную скорость, с которой Борис Пастернак делал заказные переводы. «шутить, и век шутить» — из «Горя от ума» А.С. Грибоедова (действие III, явление 1, реплика Софьи). …от «судеб защиты нет» — заключительная строка поэмы А.С. Пушкина «Цыганы».
Из темного тропического лесаПопал ты в дом, что стал твоей тюрьмой,Мой попугай, насмешник и повеса,Болтун беспечный и товарищ мой.В неразберихе лиственного свода,Где зверь таится, где шуршит змея,Была полна опасностей свобода.Была тревожна молодость твоя.За каждым деревом ты ждал засады,Лианы каждой был враждебен ствол,Над вашим родом ливня водопадыБезжалостный вершили произвол.Да и плантатор за своим початкомС дробовиком тебя подстерегал.Так некогда в непоправимо-шатком,В непрочном мире век твой протекал.Теперь не то как будто бы: надежноКак будто бы убежище твое,Обходятся с тобою осторожно,Ты сыт, а пес — какое он зверье!И если ночью иногда спросонокТы перьями хвоста затарахтишь,Когда безвредный крохотный мышонок,Шмыгнув, нарушит комнатную тишь, —Здесь только дань твоим тревогам старым.Ты вновь головку спрячешь под крыло.Покончено, ты знаешь, с ягуаром,И мирным снегом дом наш замело.Но ведь пустяк тропическая чащаВ сравненьи с той, куда мы все идем,Пред ней глаза испуганно тараща,Пред ней дичая с каждым новым днем.И молния природная, сверкаяНад балдахином зарослей сырых,Игрушкою была б для попугая,Когда б он знал о молниях иных.Дружок мой! веря, за едой подножной,Что кроток мир, как Пат и Паташон,Не знай, не знай, не знай, покуда можно,Каким ты страшным лесом окружен.
259
Попугай. Автограф — 54.4–5. Пат и Паташон — псевдоним датских кинокомиков Карла Шенстрёма (1881–1942) и Харальда Мадсена (1890–1949); дуэт, выступавший в немом кино в 1920-1940-е, был необычайно популярен, в т. ч. в СССР.
Был некий оазис в пустынях Востока.Шах некий там правил, и правил жестоко.Тот шах был виновником многих невзгод.Его ненавидел страдалец народ.Боялись доносов безгласные души:У шахских доносчиков — длинные уши!И шах — чтоб никто на него не брюзжал —Доносчиков уйму на службе держал,Поэтому головы, правя над голью,Он часто сажал на базарные колья.Жил некий в столице в ту пору бедняк,Он мягок был сердцем, как мягок тюфяк.Но даже и он рассердился на шаха,Но даже и он возроптал среди праха,Когда был объявлен повальный побор,Лютейший со всех незапамятных пор,Побор, что грозил урожая утратой,Побор, о котором поведал глашатай.Молчать уже было невмочь бедняку:Дал волю и он своему языку.Забыв, что за то полагается плаха,Предерзкого много сболтнул он про шаха.Хоть в нем уцелел еще разума дар,Хоть слов его скверных не слышал базар,Хоть только в присутствии верной супругиСмутил он изнанку их нищей лачуги,Увы! — и об этом пришлось пожалеть:Калитку двора он забыл запереть.И — ах! — за порогом послышался шорох,Столь страшный для всех при иных разговорах.И выглянул бедный хозяин во дворИ сам над собой произнес приговор.О горе! скользнули пред ним вороватоНа улицу полы чьего-то халата.Он, значит, подслушан, и шах не простит.Донос неотвратный в халате летит.Должно быть, немало суждений крамольныхВ тот вечер исторгли уста недовольных.Должно быть, немало цветистых остротНарод про владыку пустил в оборот.Над людом, что был уличен в неприязни,Шах начал с утра бесконечные казни.И в гибели так был уверен бедняк,Что отдал ишану последний медякИ, к богу взывая в каморке молельной,Там выдержал пост не дневной, а недельный.В исходе недели, как хлопок бледна,К несчастному с воплем вбежала жена:— Вставай, выноси свои грешные кости,Тебя дожидаются страшные гости! —Но вместо безжалостных шаха служак,Чей заткнут топор за кровавый кушак,Он видит у дома сановников знатных,Чьи бороды тонут в улыбках приятных,Он видит — пред ним не тюремный осел,А конь из сераля с седлом на престол.И, вместо того чтоб вязать ему руки,Пред ним изгибаются гости, как луки,Сажают в седло и везут во дворецПод крики зевак: — Милосердный творец! —И входит он трепетно к шаху в обитель,И сам обнимает его повелитель:— О сын мой, ты будешь мой первый визирь,В цветник превращу твоей жизни пустырь!На днях я поддался лукавой причуде:Узнать захотел я, что вымолвят людиО шахе, что новый объявит побор,Лютейший со всех незапамятных пор.Я тайных гонцов разослал повсеместно,И всё мне из их донесений известно.Пролить замышляя на истину свет,Аллаху торжественный дал я обетНад тем простереть беспримерно щедроты,Пред тем растворить как пред равным ворота,Кто в ропоте всяческой подлой хулыМеня, чьи поборы и впрямь тяжелы,Беседуя тайно с женой иль со стенкой,Почтит наиболее меткой оценкой.Я слышал за эти истекшие дниНемало отборной сплошной руготни,И я не сказал бы, что столь уже неженТвой отзыв, что в сыщицком слоге отцежен.Ты все-таки тоже на шаха клепал,Ты шкурой ослиной меня обозвал,Ты шаха сравнил с пожилым скорпиономИ с нужником, черною оспой клейменным,И в нем же, затее предавшись пустой,Ты сходство нашел с мериносной глистой.Погудки ища величавой и четкой,Навозу верблюда, больного чесоткой,Меня ты мечтательно уподоблялИ даже в сердцах, говорят, уверял,Что будто попал я в мир зла и изменыСквозь задний проход полосатой гиены.Но если все отзывы с этим сравнить,Я должен их ниже, чем твой, расценить,Я должен сказать беспристрастно и честно,Что твой прозвучал наиболее лестно.Все отзывы подданных нашей чалмыЯ должен сгноить на задворках тюрьмы,Я должен — а их ведь четыреста тысяч —Презреть их, чтоб твой лишь на мраморе высечь.И если — учтя, что и ты зубоскал, —Неслыханно всё же тебя я взыскал,То этим и тем, что не послан на плаху,Обязан ты клятве, что дал я Аллаху. —
260
Кроткий бедняк. Черновой автограф — 54.6-10. Ишан (эшон) — глава и наставник мусульманской общины, обычно принадлежащей к дервишскому или суфийскому ордену.
Был полон зал. — Профессорский совет,Цветник девиц, дородные мужчины,В глазах — азартный блеск и смысла нетСкрывать от общества его причины:Доцент-докладчик выбрал как предметПриоритет по части матерщиныВ аспекте вечных западных интригИ в пользу русских очевидный сдвиг.«Мы помним время, — он сказал со вздохом, —Когда нас грабил всякий, кто хотел.Немало чужепаспортным пройдохамДосталось наших выдумок в удел.Насчет идей нас обирали чохом.Восток нищал, а Запад богател.Мы на алтарь открытий жизни клали,А нехристи патенты выбирали.О да, не всё у нас изобрели:Претендовать не станем мы, пожалуй,На мантии, что носят короли,На брюки галифэ и фрэнч лежалый.Бифштекс и шницель, даже беф-були,Хоть жарили и наших их кружала,Признать мы можем детищем чужим,Но матерщины мы не отдадим.В ней выразились гений наш народныйИ юмора народного черты,С ней труд милей, с ней четче марш походный,Погонщикам с ней легче гнать гурты;Заслышав оборот ее свободный,Уверенней вращаются болты;Подспорье русские найдут везде в ней,Она одна у города с деревней.Чей клекот повелительный в груди,Когда уста еще молчат, нам слышен?Чье вечное “иди”, “иди”, “иди”,От рынков до отшельничьих пустышен,Волнует кровь застрявшим позади?Кто заставляет краше спелых вишенЛаниты дев и строки расцветать?В чем, как не в ней, всей жизни рукоять?Своим глагольным сверх-императивомПриказывать нас учит этот клич,Он поощреньем служит нерадивым,Над ними свищет, как прилежный бич,И сдабривает сочным лейтмотивомЗаокеанский суховатый спич,Когда звучит он на известном стрите,А мы аккомпанируем — “идите…”На стройки наши возводя поклепИ утверждая, что чужда им важность,Расхваливают выскочки взахлебКоробок Бродвейских многоэтажность,Но матерный российский небоскреб —Его ведь породила не продажность,И он как столп душевной чистотыУ нас растет растак и растуды.И, тем не менее, нашлись такие,Любители чужое пригребать,В своем экспроприаторстве глухиеК оттенкам существительного “мать”,Которым на него, пароль России,С высокой колокольни наплевать,Которые, с него снимая пенки,Его пустили по своей расценке.Продажных перьев неумолчный скрипВедет к тому, что первый матерительНе кто иной, как якобы Эдип,Что не случайно он кровосмеситель(В гекзаметрах, мол, мата прототип),А в “Синей Птице” даже Титиль-МитильУ Метерлинка пачкают заборТем, что в раю напел им божий хор.И, значит, мол, — обрядом матюганьяНе русским якобы обязан мир!Спасемте же, друзья, от поруганьяНаш клич исконный! Западных пронырОтвадимте! Повадка хулиганьяИх подмывает опоганить пирОтечественной шутки, хватки, смётки,Но им не рыскать в нашем околотке!Бывает так, что местный Зигмунд Фрейд(Не одного такого знаю хвата),Психологический затеяв рейд,Доказывать начнет витиевато,Что лейтмотив наш — не мотив, не лейт,А рудимент времен матриархатаИ что, дудя в подобную свирель,Мы вспоминаем нашу колыбель.Бывает так, что горе-лексиколог,Став расточать трудов своих дары,Объявит, что циновка, то есть полог,И грозный термин шахматной игрыОдним путем, хотя он явно долог,Пришли на наши гумна и дворыИ обернувшись формой мата смачной,Свой смысл укрыв под маскою трехзначной.Патриотизма в этом ни на грош,Вреднейшие тенденции тут скрыты,Для вас финал не может быть хорош,Не вылезть вам на площадные литыИз предназначенных для вас галош,Низкопоклонники-космополиты,И если выражаться мы могли б,На вас морской обрушился б загиб!Излишне добавлять, что для печатиНе предназначен скромный наш доклад.Быть может, кто другой прямей и сжатейРасположил бы данных фактов ряд,Но с чистым сердцем — не рыдая мя, мати,В цинизме зрящее! — доказать я рад,Хотя в своей мы скромности и скрытны,Что мы и сквернословьи самобытны!»Предупреждает автор данных строк,Что сей доклад им лично изобретен,Дабы достойный преподать урокПоборникам естественных отметин,Родной культуры светлый потолокСтремящимся поднять над смрадом сплетенИ, воспевая даже дичь и глушь,Пороть готовым всяческую чушь.
261
Фантазия на ура-патриотическую тему. Автограф — 54.11–15; варианты загл.: «Ура-патриотическое», «Ура-патриотический доклад». Беф-були — отварная говядина с овощами.
Под зыбью морских прибрежийЕсть рыбка «морской конек»,В чьей кличке найдет приезжийНа сходство с конем намек.И правда — совсем лошадка!Отсюда намек возник:Головки пряма посадка,На гриву похож плавник.Кто часто нырял в Артеке,Но плавно, не с кувырком,Тот мог, открывая веки,Столкнуться с морским коньком.Вода зеленей окрошки,И в ней на дыбках, стоймя,Пасутся коньки рыбешки,Вниз хвостики устремя.А хвостики — не простые:Пружинками завитые,Они — как спираль часов,И их не видать концов.Пловцы не ахти какиеМорские у нас коньки,И хвостики их — тугие,Как привязи из пеньки.Обкрутится хвостик цепкоВкруг стебля травы морскойИ держит рыбешку крепко,Вкушай, мол, «конек», покой!Как только барашком пеннымВолненье начнет гулять,Рыбешкам обыкновеннымНа месте не устоять,А наши меж тем «лошадки»Качаются под водойИ в строгом стоят порядке,Как саженцы над грядой.Простое приспособленье,Но крабам на удивленье,И волны на всем скакуНичем не грозят «коньку»!Где видели мы такое?Обшаримте дно морское:Твой хвостик, морской конек,От якоря недалек!След плаванья, схожий с ватой,Дорогой бежит прямой,А якорь наш крючковатыйНад каждой висит кормой.Он лодке рыбачьей нужен,Он с крейсером грозным дружен,Он всем кораблям морскимВ дороге необходим.Вот маленький — он для лодки,С ним справится мальчуган,А вот на цепях лебедкиЧудовищный великан.И тот и другой в болтанке,Застигшей у берегов,Начало кладут стоянке,Нелишней для моряков.Порой отдыхать полезно,И, отдых винтам даря,Нерезко, под гром железный,Спускаются якоря.Защитник родной державы,Над глубью прибрежных вод,Суровый и величавый,Качается русский флот.Под ним — табунок лошадок,Рыбешек, жильцов морей:Страшатся они повадокНеведомых якорей…О маленькие невежды,Морские коньки на дне!Наш якорь как знак надеждыНыряет к своей родне.В том нет никакой ошибки— Шуршат про то вымпела, —Что якорный хвостик рыбкиПрирода изобрела.
262
Рыбки и якоря. Автограф — 54.1–3. Артек (Суук-Су) — детский (в советское время пионерский) лагерь на южном берегу Крыма.
Садовые улиткиС жильем своим ползутИ все свои пожитки,Быть может, в нем везут.Пожитки — это шутка,Действительность же в том,Что скользкая малюткаНесет свой круглый дом.И, если точно строгоВ рассказе соблюсти,Улитка-недотрогаНе думает ползти.Об этом, как известно,Учебники гласят:Улитки повсеместноПо зелени скользят,Скользят, топыря рожки,А вовсе не ползут,И домики по стежкеНа спинках волокут.Три яруса над спинкой,Сужаясь, вознеслись,И стынет, став тропинкой,Серебряная слизь.Улитка, вместе с дачей,Катается, скользя,А двигаться иначеЕй даже и нельзя.Ей служит слизь для смазки,Как мало для машин:Природные салазкиУ этих молодчин!И делают улиткиИз собственной слюныНадежные калитки,Круглее, чем блины,И спит под их защитой,Как телка за плетнем,Кочевник знаменитыйВ убежище своем.Пойдемте-ка, ребята,Зимою на каток:Блестит щеголеватоПокрытый льдом поток.Улитка спит под снегомВ уютном завитке,А школьник занят бегом,Резвиться на катке.Пусть конькобежец прыткий,Летит, об лед звеня, —Медлительной улиткеОн близкая родня!Невидимо родство их,Ей не сравняться с ним,Но связан ход обоихСкольжением одним.Под тяжестью подросткаКаточный тает лед.Без этого — загвоздка:Не двинешься вперед!Вода здесь — в роли смазки,В подмогу пареньку,И ход отнюдь не тряскийПрисущ его коньку.Не финны, не норвежцы,А русские — глади! —Как чудо-конькобежцы,Всех в мире впереди.Но с маленькой улиткой,Природы господин,Ты общей связан ниткойПод звон стальных пластин!На то ты — сын природы.Припомни же на льдуРодню, что лижет всходыНа грядках и в саду:Вслед зимним дням суровымНастанут лета дни,А ты здесь добрым словомУлитку помяни!
«Ты с миром вдребезги разбитымРасстался, звездный мой собрат,И стал простым метеоритом,Каких несметный мчится градКак стадо вспугнутых оленей,Чего ты сроду не видал,Они по уйме направленийНесут свой камень и металл».Близ глыбы, ужасом объятой,Перед лицом небесных сил,Так спутник говорил крылатый,Так ангел божий возгласил.«Но кто ты, спутник, и откуда,И до какого рубежа?» —Метеорит, свидетель чуда,Спросил крылатого, дрожа.«К тебе, кто прежде был расплавлен,Но в царство холода влеком,Я не правителем приставлен,А рядовым проводником.С тобой лечу в кромешном мраке,Тебя где надо передам.Я <видманические> знакиВ тебе читаю по складам.Но я читаю их от скуки,Я слишком много их прочел,А в пустоте не слышны звуки,В ней даже камень не тяжел.И потому моей задачейЯ тягочусь уже давно:Мне почвы хочется горячей,Меня манит ущелья дно.Но я не действую вслепую,Есть нашим странствиям предел:Мне на планету голубуюТебя доставить бог велел».Он смолк, и часто думал камень,Что видит цель перед собой,Когда светила редкий пламеньМелькал случайно голубой.И улыбался ангел божий,Приметив трепет кругляка:«Они с планетой только схожи,И нам не к ним наверняка.Не к солнцу нас, великий Боже,Твоя направила рука,К песчинке черных бездорожийЕщё дорога далека».Но вот приблизились к песчинкеИ врезались в воздушный слой.И камень вздрогнул от заминкиИ услыхал печальный вой.А это сам он выл, сгораяНад самым страшным из миров,Когда сомнительного раяРаздернул гложущий покров.И только жалкие объедкиНа землю выпали дождем,Какие, в сущности, нередки,Хотя немногие найдем.И спутник, с трудным кончив делом,Что выполнял не в первый раз,Черкнул крылом, как совесть белымИ плохо видимым для нас.
264
Метеорит и ангел. Черновой автограф — 54.26 [строфы I–III; чернила], 26а-27 [карандаш]; помета в конце: «Ой как хорошо!»; ст. 3 строфы VI разобрана приблизительно. <Видманические> знаки — знаки «плюс» и «минус»; впервые использованы в «Арифметике» (1489) Иоганна Видмана (Johannes Widmann; ок. 1460 — после 1498). Изначально знаком «минус» помечалась пустая бочка, после ее наполнения знак перечеркивался и возникал «плюс».