Трехсложная туча с противоположной землейКакие-то древние вечные счеты сводила, —Таранила молнией, полосовала струей,Лежачую била, на сонную падала с тыла.А люди кричали: — Строга твоя кара, строга!Пройди себе краем и малых детей не рази ты! —Но знает ли воин, уродуя темя врага,Насколько невинны секомые им паразиты…
А писем нет… И Вам неведомВладеющий Почтамтом рок. —За завтраком и за обедомВы ждёте запоздалых строк…О, как медлительно, как тугоВорочаются пальцы друга,Не снисходящего к письму,Глухого к счастью своему!Но, слогом не пленяя новым,Склоняя Вас к иным словам,С приветом, незнакомым Вам,Нежданное я шлю письмо Вам,И сердца неуемный бойГлушу онегинской строфой.Строфа бессмертного романа,Недюжинных поэтов гуж,Она пригодна для обманаОбманом уязвленных душ.В какой же стиль ее оправить?Каким эпиграфом возглавить?Врагу волшебниц и мадоннКакой приличествует тон? —Я перелистывал письмовник,Незаменимый для портних, —Но я не пакостный жених,И не кузен, и не любовник…Забыта вежливая «ять»,И я не знаю, как начать. —Ну, как живете? Что видали?В каком вращаетесь кругу?Какие блещут этуалиНа Коктебельском берегу?А, впрочем, праздные вопросыСтряхнем, как пепел с папиросы,И пусть курится до зариНаркотик лёгкий causerie [57] .Есть в Коктебеле полу-терем,Полу-чердак, полу-чертог.Живет в нем женщина-цветок,Хранимая покорным зверем.Кто эти двое? — Вы да я(Признаюсь, правды не тая).На севере, в потоке будней,Всё так меняется, спеша,Но в зыбке гор, в медузьем студнеНезыблема моя душа.Заворожённая собою,Она покорствует покою,И только раз за пять недельСменил мне душу Коктебель.Его характер изначальныйБессменно властвовал во мне,Затем что сменность глубинеОбратно-пропорциональна(Чем буря более сильна,Тем долее её волна).Он мэтром, genius'ом loci [58] ,Явил свой мужественный лик,И я тонул в глухом колодцеПроповедей его и книг,И, на суровом КарадагеУчась возвышенной отваге,Сменил на холостую статьЛюбовь к «жене» и веру в мать.Я был — как вахтенный в походе,Как праведник, как слон-самец,В плену забывший, наконец,Подруг, живущих на свободе,И долго радовался тамМужского ветра голосам.Но дни бесстрастья пробежали,И, каменный ещё вчера,Мир Коктебеля в мягкой шалиНе брат мне больше, а сестра;Мне звёзды — женскими глазами,Мне волны — женскими губами,Мне суша — вышитым платком, —И эта женственность — кругом.Шарманщик переводит валик(За маршем воли — нежный бред),И, свет преображая в свет,В глазу меняется хрусталик,А сердце шепчет: — Брось пероИ чувствуй — просто и остро!
56
Утешительное письмо. Автограф — 42.55–56. В корректуре вычеркнуто посвящение Е.К.Н. — возможно, Евгения Константиновна Николаева (1898–1949?), автор поэтического сборника «Разговор с читателем» (М., 1927).
Энергия хлещет за бортИ вызов кидает бездне,И молодость пишет рапортВ приливе морской болезни. —И пишет она, что так-тоИ так-то обидны факты,И с берегом нет контакта,И отдыха нет от вахты —«Простите мое нахальство,Но слишком душу качает…»И с флагмана ей начальствоПо радио отвечает:— Чем старше судно морское,Тем глубже его осадка —Сначала нам нет покоя,А после нам очень сладко.И жребий, для всех единый,Состарит ваш юный трепетИ парализует тинойИ ракушками облепит, —Вперед же, смолою веяПо картам следуя здраво:Гребите пока левее —Успеете взять направо!
«Noli tangere circulos meos!»— Не касайся моих чертежей, —Не смывай их, о девушка ЭосИз-за влажных ночных рубежей!Роковые колышутся зори,Непогодою дышит восток,И приливное рушится мореНа исчерченный за ночь песок.Под веслом со случайной триремыВ Архимедовой мудрой рукеНепонятный узор теоремыВозникал на прибрежном песке.И в изгнаньи, с холодной отвагой,Чертежи политических карт,Как учитель, изломанной шпагойВыводил по земле Бонапарт.И, подобный небесному гостю,Отрешенный от мира поэтНа куртине нервической тростьюПроводил фантастический след.Но, как варвар, жестокое, утроИ прилив одичалых морейОтомстили — и старости мудрой,И отваге, и грезе моей…
60
Песок. Новые стихи. 1926. Сб. 1 — Бумеранг. С. 9–10; варианты — строфа V, ст. 1: «“небесному”» вм. «небесному»; строфа VI, ст.4: «твоей» вм. «моей». Машинопись с правкой — 43.62. Noli tangere circulos meos (лат. Не прикасайся к моим кругам) — по легенде, слова, сказанные Архимедом солдату, занесшему над ним меч. Эос (греч. миф.) — дочь Гипериона и титаниды Тейи, богиня зари.
Для каждого из молодых людей,Когда ему ни в чем не повезло бы,К тем, кто удачливей, к тем, кто сытей,Возможны вспышки зависти и злобы. —Любимцам женщин, чей нетруден хлеб,Чей счет от жизни наперед отстрочен,Он может крикнуть, что их бог нелеп,И, сквернословя, надавать пощечин.А если бы ожесточенный духЕго смутил завистливым стремленьемИ злобой к тем, чей жар давно потухС давным-давно ушедшим поколеньем,То и тогда, смертельно побледнев,Пред склепом их, пред их изображеньем,Он утолил бы свой бессильный гневСлепым, но справедливым разрушеньем…Ни к тем, кто жив, ни к тем, кто в прошлом спит, —К тем, кто в грядущем, тайном и неблизком,К ним, шествующим, счет моих обидИ список жалоб с безнадежным иском!От наших рук тебя твой возраст спас,И все мы в жертву твоего наследья,О правнук наш, сияющий за насС вершин ненаступившего столетья!
61
Ярость предка. Бумеранг. С. 11–12. Машинопись с правкой — 43.63.
Розой отрочества туманного,В ожиданьи усекновения,Голова моя ИоанноваВознеслась над садом забвения.Но как буря — страсть Саломеина,Небо юности хлещут вороны,Роза сорвана и развеянаИ несётся в разные стороны.А ложится жатвою Ирода,После боя чёрными хлопьями,Где долина старости вырытаИ покрыта ржавыми копьями…
62
История жизни. Машинопись — 39.14, без загл. Машинопись с правкой — ИМЛИ. 3.1. Иоанн, Саломея, Ирод — Саломея — иудейская принцесса, дочь Иродиады, падчерица Ирода Антипы (20 до н. э. — после 39 н. э.), правителя Галилеи и Переи (4 — 39 н. э.); упомянута в Новом Завете, но не названа по имени (Мк. 6:26). Известна мастерством танца, который очаровал Ирода так, что он согласился выполнить любое ее желание. Саломея потребовала голову Иоанна Крестителя, которого Ирод держал в темнице (Мф. 14:3–5; Мк. 6:17–20). См. интерпретацию того же сюжета в ст-нии «1920-й». В обоих случаях упоминание Саломеи — аллюзия на рассказ Гюстава Флобера (1821–1880) «Иродиада» (1877), ставший в России особенно популярным благодаря переводу И.С. Тургенева.
Отяжелела славою земля —И трехтысячелетним взоромРим императора и короляОбводит выветренный форум.Гляди: он жив! он в мире вновь один!В нем нет ни лап, ни колоколен,И боги льстят, и боги просят вин,И цезарь весел и доволен.Опять рычат объезженные львы,Опять подожжена столица,Лавровый нимб — у каждой головыИ в каждой матери — волчица.Пусть над землей — безмолвие и гнет,И горьки дни, и ночи тяжки —Но Рим горит, но слава сердце жжет,И львы у цезаря в запряжке!
Которое солнце заходит,А звезды, как прежде, дрожатИ древнюю землю уводятНа путь ежедневных утрат.И вечер — и снова немаяУтрата скользит от меня,Точеные руки ломаяИ греческим торсом звеня.И с каждой ночною потерейБездушие гипсовых глаз,Безмолвие ваших мистерий,Богини, теряю я в вас.Не жду откровения свыше,Но вижу: пустеет музей,Чредой оголяются нишиДуши одичалой моей.Директор? Но он равнодушен:Не он тут поставил богинь,Не он их из пыльных отдушинПускает в небесную синь.Когда же последние периЗакончат последний побег:Директор уйдет, а на двериНапишет: «закрыто навек».
64
Расхищаемый музей. Новые стихи. 1927. Сб.2, без загл. Машинопись — 43.66. Машинопись с правкой — ИМЛИ. 1.7.
Вы холосты, братья, и молоды вы,Вам слава под окнами крутит шарманкуИ светлой невестой с вуалью вдовыВас будит, и ждет, и зовет спозаранку.У каждого подвиг, у каждого честь,И каждый по-своему светел и славе —Способностей масса, талантов — не счесть,И выскочка жалостный гению равен.Пока мы свободны от брачных тенет,Мы боль одиночества музыкой лечим,Но песня иссякнет, и слава уйдет,Шарманку хромую взваливши на плечи.И женщина сядет за нашим столом,И белые руки на скатерть положит,И вороном, вникшим в Эдгаровый дом,Хозяйскую душу, как нишу, изгложет.
65
Безбрачие. Автограф — 40.90. … вороном, вникшим в Эдгаровый дом — аллюзия на ст-ние Э.А. По «Ворон» (“The Raven”, <1845>).
Мышка серая понимаетИ котенка и западню,Хлопотливо не начинаетДолговечную беготню.В долгий день под потолками дремлет,Но, лишь лампа задребезжит,Мышка гласу вечера внемлет,Встрепенется и побежит.Мать бросает свою корзинуИ пускается наутек…Это муза к Вашему сынуЗаглянула на огонек!Это дщерь чернильного рая,И в родного предка ееПервый Гамлет вонзил, рыдая,Бутафорское лезвие!И намного, намного позжеПращур этого вот зверькаПо автографу «Птички божьей»Пробегал, робея слегка.Вот грызет она хлеб и сало,А быть может, бабка ееНам про Блока бы рассказала,Про житье его да бытье…Вот протягиваются нитиЧерез книжную чешую…Мам милая, не гонитеМузу бархатную мою!
66
Муза. Бумеранг. С. 19–20, под загл. «“Муза”». Машинопись — 43.68. Первый Гамлет вонзил… — в трагедии В. Шекспира (действие III, сцена 4) Гамлет с криком «Крыса!» вонзает шпагу в подслушивающегося за портьерой Полония. По автографу «Птички божьей»… — имеется в виду вставная песня из поэмы А.С. Пушкина «Цыганы» (1824): «Птичка Божия не знает…».
Когда в груди слишком большое счастье,А сила слов слишком невелика,Мы говорим, что мы хотим обнятьВесь этот мир, суровый и прекрасный.Был, помню, день, каким-то счастьем полный,Настала ночь, и вот приснилось мне,Что я действительно могу обнятьВисящую в пространстве нашу землю.Ее обуреваемое телоЯ у экватора перехватил,И тропики, как ленты живота,Дохнули зноем на мои суставы;Ее лица — я полюса коснулся,Но злые полыньи на месте глаз,Но глетчерный оскал на месте ртаПропели мне о холоде и смерти…Когда я никну над горячим теломЗемной сестры, я вижу иногда:Ее глаза и губы холодны,Как северные льды родной планеты;Как северные льды родной планеты,Ее глаза и губы холодны. —— Какой прекрасный и суровый мир! —Кричит титан, разжав кольцо объятий.