Чтение онлайн

Но что важнее, гораздо важнее - он считал, что кают-компания и квартердек, привилегированные места на военном корабле, не только сами по себе священны, но и придают некоторую сакральность тем, кто имеет право там находиться, выделяют их и делают особенными. Он остро это ощущал, хотя вряд ли смог бы выразить словами, а теперь, когда погиб Дэвидж, ему даже обсудить это было не с кем. Пуллингс - сын мелкого фермера-арендатора; Адамс, хоть и исполняет обязанности казначея, всего лишь капитанский клерк, а Мартин, похоже, не придаёт значения ни происхождению, ни положению в обществе. Доктор Мэтьюрин, который хотя и близок к капитану, является его личным другом - незаконнорождённый, так что с ним подобную тему даже поднимать нельзя. И даже если бы капитан был благосклонен к Уэсту, бесполезно было предлагать ему, раз уж так необходимо повышать обычных матросов, как в данном случае - сделать их штурманскими помощниками, равными мичманам, сохранив тем самым неприкосновенность кают-компании. Бесполезно, потому что, в отличие от нынешних времён, когда для продвижения по службе нужно не только сдать экзамен на лейтенанта, но и быть джентльменом, Джек Обри придерживался традиций старого флота, в котором шкиперский помощник с угольщика, вроде Джеймса Кука, мог умереть прославленным пост-капитаном, а простой матрос, каким был Уильям Митчелл - начать карьеру с порки по всему флоту, а закончить её вице-адмиралом.

Доктор Мэтьюрин и его помощник занимались обычными моряцкими болезнями и перевязкой немногочисленных ран - они не были получены в последнем сражении, которое оказалось попросту мясорубкой, расстрелом противника в упор в узком горном ущелье, а явились неизбежным последствием таскания пушек вверх и вниз по заросшим джунглями горам. Но был и один интересный случай: некий матрос, которого на суше ноги держали хуже, чем на палубе, упал на заострённый срез бамбука, и через отверстие в грудной клетке в плевру попал воздух, что оказало крайне необычное воздействие на одно из лёгких. Они долго обсуждали это на латыни, к восторгу всех находившихся в лазарете; матросы сосредоточенно переводили взгляд с одного собеседника на другого, время от времени кивая, тогда как сам пациент скромно смотрел в пол, а Падин Колман, слуга доктора и санитар, понимавший почти исключительно только по-ирландски, стоял с благоговейным выражением лица, как на мессе.

Они не слышали ни приказов, которыми сопровождалось поднятие новой брам-стеньги - весьма непростое дело на такой высоте и при такой качке - ни крика «Опускай», после того как помощник боцмана на топе стеньги забил шлагтов в шпор брам-стеньги, закрепляя её на лонга-салингах. Ускользнул от них также долгий и сложный процесс установки на длинную и неудобную в обращении брам-стеньгу стоячего такелажа - хотя ванты, бакштаги, фордуны и штаг завели на её топ ещё перед подъёмом, их следовало обтянуть и закрепить одновременно и как можно быстрее, чтобы с носа, кормы и по обоим бортам создалось одинаковое натяжение. Подъём брам-рея тоже прошёл незамеченным, равно как и обычное для флота сочетание несочетаемого: в соответствии с традицией и здравым смыслом для отдачи брамселя на высоченный рей отправлялся самый легковесный из марсовых; но как только парус был отдан, шкоты выбраны, а рей поднят, туда же забрался со своей подзорной трубой капитан, весивший добрых шестнадцать стоунов [2]– узнать, до каких пределов простирается видимый горизонт в поднимающемся тумане.

Но медики и их пациенты не могли не услышать общих радостных криков, когда корабль вернулся на прежний курс, и уж точно ощутили, как он накренился, набирая ход и всё больше оживляясь, а шум ветра в такелаже и звук волн, бьющих о борт, ясно свидетельствовали о том, что погоня возобновилась.

Почти сразу после того, как «Сюрприз» пошёл своим привычным аллюром, вздымая носом высокую и широкую волну странного цвета, матросам просвистали к обеду, так что Стивен вернулся на квартердек сквозь обычный бедлам - крики и стук по бачкам, которыми сопровождалось это действо. Капитан стоял у подветренного фальшборта, напряжённо вглядываясь в направлении востока; он почувствовал присутствие друга и подозвал его.

– Никогда не видел ничего подобного, - произнёс Джек, указывая на море и небо.

– Туман гораздо плотнее, чем когда я спускался вниз, - заметил Стивен.
– А теперь ещё всё пронизано оттенками умбры, как если бы Клод Лоррен [3] сошёл с ума.

– Мы, разумеется, не делали полуденных измерений, - сказал Джек.
– Не было видно ни линии горизонта, ни солнца, чтобы замерить его высоту над ней. Но вот что меня действительно озадачивает - время от времени, независимо от волн, поверхность воды подёргивается, как шкура лошади от мух. Вон там. Ты видел? Мелкая быстрая тройная рябь на поднимающейся волне.

– Да, видел. Необыкновенно любопытно, - ответил Стивен. – Есть соображения, чем это вызвано?

– Нет. Никогда о таком не слышал.

Джек задумался на несколько минут; каждый раз, когда нос фрегата поднимался, назад летели брызги.

– Но, помимо всего этого, - продолжил он наконец, - я дописал черновик своего рапорта сегодня утром, до того, как мы оказались на расстоянии выстрела, и буду необычайно тебе признателен, если ты взглянешь на него, вымараешь ошибки и неудачные слова и добавишь изящных выражений перед тем, как мистер Адамс перепишет его начисто в нескольких экземплярах.

– Конечно, я пущу в ход все имеющиеся у меня стилистические навыки. Но почему «в нескольких экземплярах» и в чём причина спешки? Боже мой, да Уайтхолл за полмира отсюда или даже дальше.

– Потому что в этих водах мы каждый день можем встретить китобойное судно, которое возвращается домой.

– Что, правда? Правда? Ох, и в самом деле. Прекрасно: я приду, как только с нашим обедом будет покончено. И мне тоже надо будет написать Диане.

– Вашим обедом? Ах да, конечно, надеюсь, всё пройдёт хорошо. Тебе несомненно пора переодеваться.

Несомненно - потому что Джек заметил своего стюарда Киллика, который на официальных мероприятиях прислуживал и доктору Мэтьюрину - тот стоял на приличествующем по его мнению расстоянии и смотрел на них злобно и неодобрительно. Он служил обоим уже много лет и во всех широтах, и не будучи ни умным, ни обаятельным, смог исключительно благодаря убеждённости в собственной правоте приобрести над ними некую власть, которой они оба стыдились. Киллик кашлянул.

– А если увидишь мистера Уэста, - добавил Джек, - будь добр, передай ему, чтобы зашёл ко мне на пару минут. Надеюсь, обед удастся, - крикнул он уже Стивену в спину.

Предполагалось, что на этом самом обеде Грейнджер - теперь уже мистер Грейнджер - будет торжественно принят в сообщество кают-компании. Стивен тоже надеялся, что всё пройдёт хорошо, и хотя обычно он делил трапезу с Джеком Обри в его каюте, то в этот раз намеревался занять своё место в кают-компании: корабельный хирург считался её членом, и его отсутствие могли счесть бестактностью. Грейнджера, человека сдержанного и замкнутого, на фрегате очень уважали; хоть он и не служил на «Сюрпризе» в его славные приватирские времена, когда они отбили гружённого ртутью испанца, захватили американский рейдер и увели «Диану» из гавани Сент-Мартена, его отлично знала по меньшей мере половина команды. Он присоединился к ним в начале плавания по горячим рекомендациям приятелей-шелмерстонцев. Шелмерстон - порт на западном побережье, обеспечивший «Сюрприз» множеством первоклассных моряков - отличался своеобразием, и основными занятиями его жителей были контрабанда, приватирство и церковные службы. Церквей там было не меньше, чем питейных заведений, а Грейнджер являлся старостой общины траскитов, собиравшихся по субботам в мрачном здании, выкрашенном в унылые тона, за канатным заводом. И хотя взгляды траскитов были достаточно спорными, сам Грейнджер и его младшие товарищи, явившиеся на борт вместе с ним, были приняты на «Сюрпризе» как родные, потому что фрегат являл собой сущий Ноев ковчег для разных верований, включая броунистов, сифиан, арминиан, магглетониан и некоторых других. В плавании они обычно относились друг к другу с должной терпимостью, как положено на флоте, но на суше их всегда раздирала непримиримая вражда по мелочам.

Стивен был с ним неплохо знаком как с соплавателем, но больше как с пациентом (два случая тропической лихорадки и сломанная ключица), и высоко ценил его многочисленные достоинства, но слишком хорошо понимал, что подобный человек, степенный и уверенный в своем кругу, в отрыве от него может страдать. Пуллингс будет сама любезность, как и Адамс, но для такого чувствительного человека, как Грейнджер, одной вежливости может быть недостаточно. Мартин определённо будет благожелателен, но он всегда проявлял больше чуткости к птицам, нежели к людям, а возможность разбогатеть, похоже, сделала его более эгоистичным. Хоть Мартин и служил на корабле помощником хирурга, на самом деле он был священником, и Джек недавно предложил ему пару приходов и обещал доходный третий, когда тот освободится. Получив их подробнейшее описание, он теперь бесконечно разглагольствовал о них, оценивая различные способы собирания десятины или её эквивалента, а также улучшения церковных земель. Но хуже этих навевающих тоску разговоров было самодовольство, которого Стивен не наблюдал у Мартина ещё пару лет назад, когда у того за душой не было ни гроша, но при этом с ним никогда не было скучно. Насчёт Уэста Стивен не был уверен. Он тоже очень сильно изменился: мрачный, раздражительный и нервный Уэст на нынешней долготе совершенно не был похож на того весёлого молодого человека, который с готовностью и терпеливо возил его на шлюпке по Ботани-Бэй в поисках морской травы.

– О, мистер Уэст, - воскликнул Мэтьюрин, открывая дверь кают-компании.
– Пока я не забыл: капитан просил вас на пару минут. Полагаю, он у себя в каюте.

– Боже, - воскликнул Уэст, очевидно поражённый, но затем пришёл в себя.
– Спасибо, доктор.

Он помчался в свою каюту, надел лучший мундир и поспешил вверх по трапу.

– Войдите, - крикнул Джек.

– Как я понимаю, вы хотели меня видеть, сэр.

– О да, мистер Уэст, это займёт не больше минуты. Переложите эти папки и садитесь на рундук. Я давно собирался поговорить с вами, но был слишком занят бумажной работой, поэтому каждый день откладывал; я только хотел сказать, что вполне удовлетворён вашим поведением во время пребывания на Моаху, особенно вашими усилиями по доставке карронад в эти адские горы: вы вели себя, как подобает офицеру. И я упомянул об этом в моём рапорте; думаю, если бы вы исхитрились ещё и ранение получить, то тогда бы вас точно восстановили в чине. Может, в следующий раз у вас получится лучше.