Чтение онлайн

– Вот как? Но я беру в пожизненную аренду.

– Ну и отлично. Мы же по жизни друзья. Приезжай на метро "Белорусская", и пойдем к нему.

– Может быть, я сразу подъеду к нему по адресу?

– Не-не-не - адреса я точно не знаю. Но визуально помню где.

– Так позвони и узнай.

– Не-не-не. Это невозможно. Он ушел только что.

– Так зачем же поедем?

– А вот когда приедем, он будет.

– Ты что-то темнишь. Где его особняк - ты знаешь?

– Где-то между Пушкинской и "Беларусской". Если стоять лицом к центру справой стороны от улицы Горького, то есть уже от Тверской.

– О господи!
– Вздохнула Виктория обреченно: - Ровесники мои, да почему же вы такие инфантилы?

– Не-не-не-не. Я тебе докажу!

– Что не-не?

– Вот увидишь, будет у тебя мастерская.

– Хотелось бы увидеть...

Преодолевая разницу во времени, акклиматизируясь, после тропиков, Вадим спал в температурном бреду и видел, как наяву себя там, в том, её доме с ультрасовременным дизайном внутри, но с наружи деревянным, видимо, чтобы дышалось в нем легче, на сваях, видимо, чтобы не заползали змеи, под крышей из пальмовых листьев. Дом на острове. Дом на берегу. Видел себя притаившимся в темном углу, наблюдающим недвижно, как входит Виктория в свою мастерскую и, накидывая на себя расписанное в технике батика, измазанное красками, сшитое в виде мешка с прорезями для головы и рук полотно, берет кисть, обходит мольберт, подходит к окну, и смотрит, смотрит на, словно нарисованную её же дыханием по шелку неба, туманно-голубую гору. И вдруг горы нет, потому что туман сгустился - и он видит её тревогу. Пытается помочь ей, да не может распрямиться, выбраться из своего угла, в который завалился. Кто-то зловещей тенью нависает над ним: Ты чего это влюбился? Да это же Борис. Он просит его уйти, он говорит ему, что дело вовсе не в любви, а в горе растворившейся в тумане. Палтай говорил, что она всегда себя плохо чувствовала, когда гора исчезала. Конечно, можно все скинуть на повышенную влажность, давление атмосферы, но на самом деле все дело не в этом. Эти причины для всех, но не для нее. Когда нет горы, она не падает в гамак, не хватается за голову, не заставляет работать кондиционер на грани возможного - она начинает хвататься за такие мелочи, которые не существовали для неё при присутствии горы - слушать сплетни, всякую чушь про марки автомобилей, какое нынче модно барахло, интересоваться политикой, метаться от газет к телевизору, теребить телефон... Но едва появлялась гора, и мир воцарялся в её душе, и наступала созидательно-созерцательная тишина. Тишина. Она стоит у холста, словно Коперник на костре, пылая яркими бликами солнца, скользящими по её шелковому расписанному природой и случаем балахону, и взмахивает кистью, словно дирижер, начиная свою симфонию под названием: "А все-таки она вертится!" И Вадим смотрит на неё неотрывно, и не видит, но чувствует, как Палтай присел рядом и медленно, нараспев стараясь правильно говорить русские слова, вещает, свою очередную притчу, тоже глядя на нее:

– Трое русских приехали в Непал. Понравилось им в Непале. Вода с гор течет чиста-ая!.. Пожили в вате, по вашему в монастыре. У вас, чтобы монахом стать, сначала много плохого можно сделать, а потом лишь в монастырь идти и даже святым стать. У нас наоборот, чтобы плохого не делать - все юноши не меньше трех месяцев в монастыре пожить должны. Поучиться на жизнь смотреть философски, согласно учению Будды, лишь тогда они будут считаться мужчинами. А женщинам этого не надо. У них философия в природой дана. Мыслями её не разжуешь. Но если очень хочется, можно мужчиной стать. Это теперь не трудно. А святыми у нас тоже не становятся, а рождаются. А потом их находят и специально воспитывают. Поэтому они ещё умные у нас очень, потому что их с детства, как взрослых учат. А если рожденного святым не воспитывать, то обидно будет людям, что он мало хорошего сделал. У вас грех - у нас ошибка. Ошибку можно исправить... а грех лишь простить, а потом он может снова повториться. А ошибка нет - это надо очень глупым быть, чтобы свои ошибки повторять. А ваши трое русских, когда у вас октябрь в девяносто третьем был, я ещё тогда учился у вас, захотели они остаться. Это могло быть их ошибкой. А в Непале нельзя остаться, если святой не скажет свое "да", он все ошибки видит. Приходят они и говорят святому, мол, так и так - не спокойно у нас в стране - мутные реки текут, смутное время идет, не жить нам там хорошо, убьют нас, гонениям придадут - все друг в друга стреляют, а у вас реки чистые, время прозрачное... А святой посмотрел в окно, что высоко под потолком, так что ничего в него не видно, кроме вершины горы. Посмотрел на вершину и говорит, мол, ничего вам не грозит, как жили там, так и жить будете, и к воде своей вы привыкли, а расстрел вашего дома белого цвета через столько-то дней окончится. Как было потом так и сказал. А все на гору смотрел. У леди Ви-Тори тоже своя гора есть.

– Ты с ума сошел, что ли?! Бежать пора! Они нас ассимилируют! врезался в сон крик Бориса.

– Пусть, пусть... Мы давно уже и так давно будданутые - Бредил сквозь сон Вадим. И гора проступала сквозь туман и, казалось ему, что, глядя на нее, он теперь все-все знает, так про все-все. Так, что и слов не хватит. Оттого и знает он все, не дробя на слова, и величественное спокойствие проливается в душу. И становится понятно, почему она одна. Да не одна она она давно слилась со своим горизонтом. И пусть тело её блуждает где-то рядом по московским улицам, тело меньше самого человека. Теперь это он точно знает, тем более, если он уже слился с горизонтом, слился со своей горой, словно этот остров. Этот остро она сама, остров в океане времени, в котором все перепутано и приметливость прошлых эпох, и, ещё самозабвенно спящее, - будущее. А как это? Что мне приходит в голову, пытался очнуться Вадим, доходя до крайней точки понимания своего понимания. И сам себе объяснял во сне - это не страшно, ты не сошел с ума. Это же сон.

– Да не приснился ли тебе этот Бенов особняк?!
– третий час, колеся от второй Брестской до улицы Неждановой и назад по первой Брестской к кругу, что у Белорусского вокзала, обследуя все особняки, попадавшиеся ей на глаза, ворчала, Виктория. Она даже спрашивала у прохожих, явно местных женщин: "Вы не знаете, где здесь спелеологи поселились? Это такие люди, он ходят в касках с фонарями, как шахтеры, но комбинезоны у них поярче. А ходят они под землей" "Нет, отвечали ей женщины у нас тут улицы под землей не проходят". Спиин во время таких разговоров картинно отваливался на сиденье, закатывал глаза и потирал линзы очко в грубой оправе.

– Ты ведешь себя как полная идиотка! "Спелеологи это такие люди!.." передразнивал он её.

– А как мне ещё себя вести, если у меня в детстве были такие друзья?!

– Не-не-не-не. Я не идиот. Просто я его телефон забыл. Просто дом, может быть, перекрасили, или этаж надстроили...

– Скажи честно - ты у него был хоть когда-нибудь?

– Не я.
– Наконец-таки сознался Спиин, - Но те, кто были, рассказывали, что если стоять к центру лицом, то справа...

– Все ясно.
– Виктория вздохнула, оглянулась с точкою во взгляде и тут же затормозила. Справа от машины над подъездом висела табличка, сообщающая о том, что за дверью расположено местное жилищное управление.

– Пошли!

– Куда пошли? Куда пошли?
– закудахтал Спиин, догоняя.

Все остальное вспоминалось ей словно во сне: она влетела в какую-то комнату, хотела спросить про тех, кто ходит в касках с фонарями и среди бела дня, но отчего-то напористо и внятно заявила о том, что хотелось бы ей обрести в их нежилом фонде помещение пригодное для мастерской художника.

"Так не бывает", - твердили в Союзе Художников - "Они никогда не показывают своих пустующих помещений". Но так было. И только после того, как женщина с внимательными глазами много страдавшего человека сопроводила их к соседнему дому и показала просторный, хотя и требующий ремонта полуподвал, Виктория спросила о спелеологах. Конечно же, техник смотритель не могла не знать, кто и где расположился в нежилых помещениях, она сразу поняла, что речь идет не о клубе спелеологов, а о фирме промышленного альпинизма и указала адрес. И действительно этой фирмой заправлял приятель детства Виктории - по кличке Бен. Снимала его фирма не трехэтажный особняк, а три комнаты в шестиэтажном доме на пятом этаже. Одно было верно - дом находился во дворе слева от Тверской, если стоять лицом к центру. Но Виктория уже не обзывала Спиина идиотом. Его слова: "Вот увидишь, у тебя будет мастерская" - сбылись. Она уже видела свою мастерскую. Оставалось взять справки поэтажного плана и прочего в БТИ, затем пройти конкурс в ГОСКОМИМУЩЕСТВО, но хотя усилий, для того чтобы добиться её требовалось немало, ничто теперь не пугало и не раздражало её.

На следующий же день, зайдя в союз художников, и взяв соответствующий запрос, она отстояла очередь в окошечко БТИ - Бюро Технической Инвентаризации в надежде получить план подвала. Но такового не оказалось. Пришлось оплатить мизерный счет за вызов человека замерщика и ждать, когда он позвонит, чтобы выехать на объект.

Телефон всегда был при Виктории, поэтому она не боялась в свободное от своего молочного бизнеса время бродить по всевозможным выставкам и прочим бомондам. По вечерам во вторник обычно не было запланированных сборищ в галереях, поэтому она посещала знакомых и малознакомых художников, жадно слушая их рассказы о том, как они в свое время преуспели, как снова упали на привычный уровень, как перебиваются от покупателя к покупателю, обрастая по ходу дела долгами. Но в четверг случалось, что между шестью вечера и девятью, надо было поспеть в три, а порой и пять мест. Почему-то именно в это день работали на полную катушку и галерея современного искусства, и тусовка гениев двадцатого века при библиотеке Чехова, где собирались и графики, поэты и прозаики воедино за прослушиванием какого-либо супертекста. И галерея Гельмана, как бы просыпалась от своего недельного замкнутого бреда, обычно, именно в этот день.

Но посещение наиболее активных галерей ничего не дало.

– Вы занимаетесь чистым искусством!
– говорил ей бледный юноша, похожий на Раскольникова и, если судить по внешнему виду, то можно было подозревать, что весь концептуализм его скорее заключался в мании убить старушку за двадцать копеек, и на попытки усовестить, отвечать согласно анекдоту: "А чего - пять бабушек рубль".
– Это был некий Кока Звездобред. Прославившийся в свое время бредовой акцией в Париже.

– ...А мы занимаемся смежным искусством. Наша выставка вся должна шевелиться - подергаешь за веревочку - и все пошло, поехало.

– Но мои фигуры не помешают вам на стенах, они тоже полны динамики. Они только усилят вашу композицию - Упорствовала Виктория.

– Помешают. Их нельзя подергать за веревочку. А внимание отвлекут.

– А где-нибудь кто-нибудь выставляет чистое искусство?

– Может, и выставляют, но они меня не интересуют. Меня интересует конкретное движение.

– И меня движение... и меня...

Все пребывало вроде бы в движении, но в движении по кругу - прямой не намечалось.

– Кончилась богема! Кончилась настоящая жизнь в искусстве!
– ревел трубным голосом и концептуалист, и нонконформист и ещё нечто несовместимое ни с первым и тем более со вторым - известнейший богемный затейник - Дуда.
– А ведь когда я презентовал свой альманах "Мулету" - на один день снял подвал, взял в спонсоры пивной завод, уж не знаю, сколько они на мне фур пива списали, но хорошо погуляли, хорошо. Бомжи в очередь становились, богема валялась! А сейчас что?.. Никакой благотворительности, никто не хочет искусство спонсировать. Зажрались. Одна попса. Одуреть можно. А что им стоит просто так нести мне деньги, только "за то, что ты Дуда есть"?

Он, встретив Викторию на Гоголевском бульваре, сразу пригласил следовать за собою в сторону Зачатьевского монастыря.

– Дуда! Какого черта ты меня туда тащишь?
– Виктория одновременно и спешила за ним и сопротивлялась.

– А чего тащишь?! Никто никого не "тащишь". Свобода теперь полная. А истинная богема погибает. Никто никому цену не знает, а тут рядом бомжи вроде живут.

– В монастыре что ли? Я думала, что он женский.

– Да какой в монастыре, в вагончике строительном. Последние остатки нашей истиной Московской богемы! К ним бизнесмены на "Мерсах" приезжают. Это народец из наших - старых, толк в нашем деле понимающих. Вот девять дней как похоронили одного - известный художник был - Михайлов-Шуйский. Местный Диоген. Жил, казалось бы - никогда не умрет. Что от одного стакана, что от двух бутылок водки - всегда один и тот же. А тут шефство кто-то над ними взял - каждый день по утру бутылку водки поставлял. Вот кто бы мне!.. Да что там говорить... Новые русские вообще какие-то идиоты. Вкуса не имеют. Попса! И никакой индивидуальности во взгляде!