Чтение онлайн

Пьяный гул плотно навис над столом тяжелым роем. Никто не обратил внимания на её уход.

Когда отмечавшие поминки, стали разъезжаться, Вадим подошел к Потапу:

– Узнал?

– Кого, старик?

– Ту - что сидела напротив?

Потап озадаченно почесал затылок, покряхтел, поковырял весенний глинозем стоптанным ботинком: - Ты знаешь, старик, честно отвечу: с иностранками мне в последние годы встречаться не приходилось.

– А с инопланетянками?
– покровительственно усмехнулся Вадим

– Ну... с ними-то у нас попроще...

– Не слишком ли много выпил сегодня?

– Пьян. Признаюсь. Но что ж еще-то теперь делать? Вот вагончик скоро снесут... Меня погонят... Может, в монастырь податься? Или, знаешь что устрой-ка ты меня лучше в туберкулезный диспансер. Кажется, конец и мне пришел.

– Что? Кровью что ли захаркал?
– с опаской взглянул на него Вадим и на всякий случай пощупал свой лоб.

– Да нет. Один я теперь совсем остался, а там кормят хоть, пока обследовать будут. Закрытая форма у меня давно... А тут такое случилось, старик.

– Что случилось? Открытая?!

– Да не... Ладно, скажу. Только ты и поймешь. Помнишь, говорил я тебе - ни строчки, уж более десяти лет, в голову не приходило, и все казалось, как придет, так и помру. Вот и пришло. Как села эта мадам напротив!.. Да так, понимаешь, старик... И захотелось, что ли, оправдаться, за свою жизнь перед нею... Глаза у нее, как будто весь сон моей жизни видела... Смотрела, смотрела, а потом таким прищуром смерила, словно в самый центр нутра стрельнула. Но что я перед ней... Вот и родилось: О жизнь моя - прекрасный мой сорняк!

– Так это же Виктория была! Что ж ты не понял?

– Не может быть?!
– Отпрянул Потап. Закурил, прищуром сосредоточился на огоньке сигареты, потом уставился во тьму, тряхнул головой, - А ведь и вправду... Значит, точно помру, брат, - вздохнул Потап смиренно, сделав вывод так категорично, что оспаривать, было бесполезно.
– Мечтал её увидеть, столько лет, чтобы все-все сказать. А вот свиделись и... не узнал. Да и сказать-то нечего. Разве, что... люблю. Да что ей моя любовь? Любил? Вот как вышло, ведь я, и любить-то не умел. Так... горел, сама себя сжигал - никого не грел, никому не светил. О жизнь моя - прекрасный мой сорняк!.. Вот такая, брат, строка родилась.

ГЛАВА 27.

Мама! Ты могла хотя бы вынести помойное ведро?!

Голос сына заставил её очнуться.

Митя вошел без стука в её комнату. Митя устал, устал от собственных раскиданных по всему дому кассет с видеозаписями, дисков, он устал от работы, устал от самого себя, а тут ещё приходишь и...

– Случилось-то что?
– встревожился Митя.
– Что ты плачешь?

Виктория лежала на диване, уткнувшись лицом в подушку.

– Мама! Ма-а-ма! Что случилось?!

– Картины мои пропали.
– Просипела Виктория.

– Найдутся твои картины.
– Сразу отпарировал, ещё не успевший понять, что к чему Митя.
– Если они отправились самолетом - куда они денутся? Самолеты же не падали в последние дни.

– Но картины пропали!

– Может, твоя тайка не так адрес написала этому, который вызвался все переправить?

– Да нет. С ней легче переговариваться по интернет, чем разговаривать. Пишет она грамотней. У меня такое впечатление, что их украли специально! Запутали Пинджо.
– Она взглянула на сына сухими глазами, и ему показалось, что она невероятно постарела за мгновения, она продолжала старческим, усталым голосом.
– Какой-то новый русский, сволочь, словно люби-ит меня, как художника, говорил. А меня ведь никто не зна-ает на родине. Ни-икто! И Пинджо говорила мне о нем, а-а я ничего не заподозрила...
– И вдруг выпалила: - Бред! Бред какой-то! Митя, я что - сплю?! Такого же быть не может!

– Так в чем же дело?

– Пинджо обманули. Нагло обманули. Мне и в голову не пришло проверить! Закрутилась тут с этим бизнесом, когда она пыталась посоветоваться, сказала ей, чтоб разбиралась сама. Она сказала: очень хорошие люди, связанные с авиалиниями легко перебросят мои картины. Из любезности. И что это за любезность такая?..

– И сколько картин?

– Триста. Там и масло и пастели. Только двадцать пять она оставила, чтобы не закрывать галерею. И только страховочная цена была у них от пятисот, до тысячи долларов.

– По тысяче долларов! Мама, но получи хотя бы страховку, а картины ты же восстановишь!

– А картины... Восстановить их труднее всего, - Виктория подтянула колени и уткнулась в них. Митя растерялся. Он присел к ней на диван, обнял маму за плечи и, помолчав, предложил:

– Но у тебя же есть проспекты, фотографии. Ты по ним сделаешь копии. А деньги надо скорее получить.

– Вот видишь, - просипела Виктория - и тебя волнуют больше всего эти деньги! А моя жизнь, моя-я!
– она всхлипнула, - В-все кончилось во мне! Голос её сорвался, и она продолжила почти шепотом: - Я не смогу повториться! Мне копию самой себя сдела-ать трудне-е. Я-а больше...
– Она прервалась. Тишина. Сын покачивал мать, как она его в детстве, что-то напевая ей похожее, на её же колыбельную. Виктория чуть успокоилась и заговорила более трезвым голосом: - Да и деньги нам не получить... Пинджо не знает нюансов наших благодетелей - а там была оформлена чистая липа! Страховка оказалась поддельная. Я проверяла. И все координаты, что они ей оставили - все неправда. Нет таких адресов. Она говорит - они ещё в моем доме на острове - жили дней пять... Даже документы у них никто не проверил. Они же - мои тайцы, наивные, как пионеры! Там же думают по другому! Но как думает тот, кто своровал мои картины мне совершенно непонятно!
– встала, села за стол и, положив перед собою белый лист, машинально начала выводить какой-то человекообразный иероглиф.
– Он лучше бы что-нибудь другое своровал, что ему точно принесет доход.
– Продолжила, помолчав, - И в основном пастели! И наши своровали! Наши! Да что они понимают в них?!

– Ну что ж, мам, поздравляю тебя! Выходит, что вор зашел в твою галерею и сошел с ума от твоих картин. Значит, ты действительно сильный художник!

– Спасибо дорогой! Лишь благодаря этому безумцу ты понял, что твоя мама хоть что-то из себя представляет.
– Она перевернула лист бумаги и машинально продолжила свои наброски.

– Слушай, а в ИНТЕРПОЛ есть следователи психиатры?

– Но Митя! В Таиланде не действует ИНТЕРПОЛ! Поэтому там и скрываются бандиты, чуть ли не всего мира. А ведут они себя там так тихо, что и не вычислишь! Хотя про психиатров ты не зря вспомнил. Этот тип уже сделал одно ритуальное сожжение моей картины. Палтай говорит, что он словно что-то понимает не по европейски, а по... Это даже уже не буддизм. Это наверняка Палтай навеял на него своим мистицизмом. Он говорит, что в сущности кражи нет. Говорит, что мои работы не идут ко мне, а ведут меня. Я уже ничего не понимаю! Я оторвалась от их философского поля. И не там и не здесь...

– Мама, - Митя, забыв, что давно бросил курить, взял из валяющейся на полу пачки её сигарету и закурил: - Меня пробило! А вдруг этот человек так влюбился в тебя, что...

– Что?!
– Снова взвилась Виктория и села: - До какой же степени можно не уважать меня, не считаться со мною!.. И это называется любовью?!

– Успокойся, успокойся мама.
– Митя принес ей вина, откупорил бутылку, налил в бокал и поднес к её дрожащим губам, как подносят лекарство.
– Ты же у нас настолько такая крутая, что кому-то наверняка захотелось довести тебя до слез. Вот он и добился. Вспомни, кого ты могла так достать?

– И там и здесь... Везде я соблюдала страх. Как бы тебе сказать, страх потерять себя, растворившись в не своем. Нет. Я боялась нарушить свой ли, чужой путь...

– Сквозь кого ты прошла в очередной раз?

– Я не хожу сквозь людей, это они пытаются прорваться сквозь меня и оставить во мне свистящую дыру. Да и то в последние годы я как бы старалась быть вне материи... Понимаешь, словно тело у тебя прозрачно... Но подожди...
– она сосредоточилась, глядя на небо за окном, (как остро ей сейчас не хватало горы, её спокойствия, сливающегося с небом.) - Картины-то забрал русский, полный, как Будда! Сейчас... Надо мне взглянут в глаза одному типу.
– Она взяла телефон и позвонила своей подруге Вере, ровным голосом попросила её устроить у себя вечеринку и пригласить кого-нибудь из малознакомых мужчин, упомянув, как бы между прочим, Вадима. Потом отключила трубку и вновь уткнулась лицом в подушку.