Чтение онлайн

— А-А-А-А!!! — внёс свою лепту в происходящий бардак наш герой.

Цветовая палитра многострадального комбеза дополнилась огненно-оранжевыми разводами. Лёха пытался что-то сказать, но его слабые вопли никто особенно не слушал. Его ловко погрузили в кузов оперативно появившейся полуторки и, под сочувственные взгляды публики, отправили в госпиталь Картахены — чинить, латать и, по возможности, сохранить мужскую гордость.

07 сентября 1937 года. Госпиталь Картахены.

Встав затемно и приведя себя в порядок, Любочка — а теперь уже Doctora Luba, как называли её испанцы с мягким акцентом и привычным ударением на последний слог, — бодро отдежурила свою смену. Ночь в госпитале выдалась без особых чудес: пара обожжённых матросов, один шофёр с рассечённым лбом, воин, которому фрагмент бомбы испортил нижнее бельё и всё, что под ним. К рассвету в операционной стало тише, и Любочка уже собиралась дойти до ординаторской, где её ждал остывший, заваренный с утра чай.

Но как только она сняла перчатки, распрямив уставшие пальцы, в ординаторской зазвонил телефон и дежурный санитар засунулся в проём:

— Senora doctora, срочный вызов. Звонят с аэродрома. Везут советского лётчика, тяжелораненый.

Она помедлила, не дожидаясь подробностей, уже интуитивно разворачиваясь обратно. Через пару минут подошёл заведующий хирургией, седой каталонец с руками, как у скульптора, и сдержанным голосом, в котором Люба всегда чувствовала уважение.

— Докторa Лубa, — сказал он спокойно, — могу я вас попросить остаться, вдруг будет серьёзная операция. И, думаю, вы нам сегодня очень пригодитесь.

Она молча кивнула — и усталость, будто и не было, отступила в тень. Где-то там, за стенами госпиталя, сквозь гарь, пыль и вой моторов, уже мчалась к ней судьба — на носилках, в бинтах, пропитанных кровью. И требовалась её помощь.

Очень длинный день 07 сентября 1937 года. Госпиталь Картахены.

Изрядно протресясь по ухабистой дороге, лёжа на животе в кузове армейской полуторки, Лёха наконец добрался до госпиталя военно-морского гарнизона Картахены. Воздух был пыльный, горячий, всё тело гудело, а в глазах мутилось от боли и усталости.

Машина остановилась у приёмного корпуса. Лёху аккуратно и быстро выволокли наружу — в лицо пахнуло прохладой здания и чем-то лекарственным. Кто-то в халате, не церемонясь, привычно воткнул ему в бедро шприц. Игла вошла резко, глубоко, как штык. Мысли, и без того расплывчатые после полёта, боли и тряски, заскользили прочь, мутно расползаясь, как дым от сигареты. Всё стало тихим, отдалённым, словно он оказался под водой. Голоса затихли, свет потускнел, и наконец всё исчезло — сознание ушло, будто кто-то выключил его, клацнув тумблер.

Очнулся он уже внутри палаты, всё так же лежа на животе, на чём-то мягком. Лицо было уткнуто в подушку — ткань пахла чистым бельём, свежим мылом и лавандой.

И вдруг, почти у самого уха, раздался голос — по-русски, женский, тёплый, с ленивыми мурлыкающими интонациями и лёгкой, едва уловимой насмешкой, словно говорившая еле сдерживала улыбку.

— Ах ты мой герой… Какие мы нежные! Задницу тебе оцарапали — и всё, трагедия.

Пальцы — крепкие, уверенные, профессиональные — уже откидывали простыню, осматривали пострадавший участок, не особенно церемонясь.

— Что, дрожишь за своё достоинство, как школьник на медосмотре? — голос обволакивал, растекался, завораживал. — Это тебе не бомбы на фашистов кидать. Поганец! Ну-ка… посмотрим, как там у тебя дела…

Пальцы двинулись дальше, осматривая рану, пробираясь всё ниже.

Лёха не двигался, боясь спугнуть этот голос. Он был слишком знакомым, как теплый привет из такого далёкого и одновременно близкого прошлого. Сердце забилось чаще, но разум, затуманенный действием наркоза, всё ещё сопротивлялся — не иначе галлюцинация! Не сон? Не бред? Он затаил дыхание, как охотник, только бы не вспугнуть дичь.

— Ай… — вырвалось у него сквозь зубы, негромко, но с чувством.

— И правильно делаешь, что дрожишь за свой тыл! Особого назначения! Как я испугалась! Весь в крови, без сознания! Кобелина! — пальцы сомкнулись на похоже не пострадавшей части, и начали мягко, но вполне решительно совершать подозрительные движения…

Глава 9

Капля никотина убивает лошадь

Середина сентября 1937 года. Ангар технической службы аэродрома Лос-Альказарес.

Николай Остряков внимательно, с деловитым прищуром, разглядывал вернувшегося из госпиталя «симулянта». Хренов стоял перед ним в слегка помятом, но идеально чистом комбинезоне, самодовольно лыбился и сверкал под глазом роскошным фингалом, отливавшим всеми оттенками синего и багрового.

— Мы, кажется, отправляли тебя с ранением в задницу? — медленно и иронично произнёс командир группы, делая шаг вбок и стараясь заглянуть в тыл подчинённому, который с заметным усердием уворачивался от подобной инспекции. — Ну-ка, колись! Кому рога отполировал?

— Коля! Клянусь всеми воздушными винтами! Век на Майорку не летать! — широко распахнул глаза Лёха, изображая честность в её первозданной чистоте. — Не виноватый я! Просто… не сошёлся во взглядах на оптимальные способы лечения с товарищем военврачом третьего ранга.

— А! Любовь Аркадьевна… Наше ей уважение! — радостно заржал его начальник.

Если бы у читателя была возможность заглянуть в недавнее прошлое — а именно часов эдак на пять-шесть назад — он бы увидел в госпитале Картахены весьма живописную сцену.

На заднем дворе, в небольшом закутке за операционным корпусом, где кто-то из местных санитаров заботливо повесил жестяную табличку с надписью Fumar prohibido, красовалась импровизированная курилка. Именно туда, поддерживая рукой свободно болтающиеся на завязочках штанишки, дошлёпал наш герой. Его взгляд мгновенно выхватил знакомую фигуру.

Любовь Аркадьевна стояла, прислонившись к стене, обворожительно красивая в расстёгнутом на пару пуговиц халате. Тоненькую сигарету она держала изящно, на отлёте, зажав её длинными хирургическими щипцами — как будто боялась, что никотин проникнет в кровь прямо через кожу.