Чтение онлайн

Четыре… Пять… Стало откровенно холодно.

Мотор натужно урчал, будто выжимая из себя последние силы. Звук его изменился — стал натянутым, глухим, с лёгкими перебоями. Каждая вспышка в цилиндрах отзывалась вибрацией, как дрожь в костях уставшего организма. Лёха прикрыл заслонку обдува, чтобы не переохладить масло.

Шесть…

Под пальцами он почти не чувствовал усилия — самолёт словно плыл, отзываясь лениво, неохотно, как будто сквозь кисель. Лёха нащупал триммер и подкорректировал его угол, стараясь немного выровнять баланс и удержать машину от раскачки.

Скорость уверенно ползла вниз, а кабина наполнялась хрустким инеем. Губы под маской задубели, пальцы онемели, но Лёха молча терпел, наблюдая за горизонтом. Самолёт почти не набирал высоту, казалось он держался в воздухе не благодаря, а вопреки законам аэродинамики.

Шесть с половиной…

Мотор стал совсем задыхаться, глотая воздух, наддув просел. Лёха вернул подачу топлива ближе к богатой — и двигатель снова затарахтел увереннее.

Семь тысяч… На семи — стало просто адски холодно. Лёха, сидящий в открытой кабине, за несколько минут оброс слоем инея, как ёлка в зимнем лесу. На очках образовались кристаллы, через которые он теперь смотрел на мир в стиле рождественской открытки.

Он даже удивился, насколько быстро тело перестаёт чувствовать пальцы — особенно когда приходится держать ручку на уровне живота, а всё вокруг обдувается ледяным ветром. Измёрзнув и окоченев, он плавно пошёл на снижение.

Через некоторое время, подобрав по пути зависнувшего чуть ниже Васюка, они вернулись из ледяного ада. Увидев своё отражение в обтекателе, Лёха растянул губы в снежной улыбке и рассмеялся — настоящий Дед Мороз, если бы тот в санях вылетал бомбить франкистов.

Себе под нос он буркнул:

— Пора завязывать с ледяной романтикой. Надо где-то раздобыть закрытые колпаки, пока мы в эскимосов не превратились. Хотя бы с разбитых машин приколхозить…

При посадке они выглядели как два мороженых пингвина. Васюк, окоченев, вообще чуть не навернулся, пока слезал с крыла — ноги не слушались.

— !Los chupadores! — крикнул кто-то из механиков, глядя на висящие на шее маски. — Смотрите, сосунки!

Прозвище приклеилось намертво. Механики теперь только так их и звали — Чупадорес, Эй, сосунки! По-доброму, но с такой ухмылкой, что у Васюка каждый раз начинало дёргаться веко.

Со своим уровнем испанского Васюк сначала не понял, что случилось, пока Лёха, уже отдышавшись от смеха, не перевёл ему дословно смысл происходящего.

— Сосунки?! — возмущённо запыхтел Васюк. — Это мы-то? Да мы, между прочим, на восьми тысячах летали! А эти…

— А эти — внизу сидят и ржут, — усмехнулся Лёха. — Такая у них жизнь. Весёлая.

И, не удержавшись, добавил с абсолютно серьёзным видом:

— А вот если бы в кислородке летала девушка, то стала бы не Чупадородесом, а настоящим Чупа-Чупсом!

Васюк уставился на него, приоткрыв рот, и явно начал перебирать в голове, не обозвали ли его только что чем-то уж совсем неприличным. Но, поняв, что Лёха просто смеётся, тяжело вздохнул и только покачал головой.

Вот только на следующий раз Лёха твёрдо решил — никаких семи тысяч без нормальной кабины.

* * *

А вчера вечером Васюк пропал. И в прямом, и в переносном смысле. Геройский лётчик, белобрысый, как свежевыпеченный калач, увидел Инессу — маленькую, тёмненькую, с вьющимися волосами фельшера из Минска — и пропал первый раз. Рядом с ним, здоровенным, широкоплечим, эта тоненькая представительница иудейского народа казалась Дюймовочкой, случайно попавшей в грубую компанию лётчиков. Хотя, похоже, попала она туда совсем не случайно.

Они с Васюком мгновенно нашли кучу общих интересов, и уже через десять минут сидели рядышком, тесно прижавшись плечами, и ворковали так интимно, будто еще сидели на соседних горшках в детском саду. Инесса что-то шептала, хихикала, поглядывала снизу вверх, а Васюк сиял, будто у него в глазах поселилась пара прожекторов.

А уже ближе к ночи он, стесняясь, подошёл к Лёхе. Ну подошел — это конечно громко сказано. Подкрался. Физиономия у него отливала малиновым цветом, уши пылали так, что казалось, от них можно было прикуривать, а голос запинался, как у пионера на первой торжественной линейке.

— Мне… эээ… Инесса… ну… там обещала… показать… вид на звёзды… можно я… ну… отойду до утра?

Лёха на него посмотрел с таким выражением, будто хотел сказать: сынок, ты бы ещё разрешения в туалет пойти спросил у командира дивизии. Но вслух только хмыкнул, покачал головой и произнёс:

— Вид на звёзды, значит… Про презервативы не забывайте, когда будете звёзды вблизи разглядывать! И смотри, а то в тебя как врежется астероид!

И Васюк поменял цветовую палитру с малинового на пурпурный, молча хлопнул ртом пару раз, но осознав указание начальства, исчез.

Пропал во второй раз.

Лёха, конечно, беззлобно поржал. Сомнений не было, что вид на звёзды у Инесски открывается исключительно из её кровати, причём ни занавески, ни тучи помешать просмотру сериала «Звездное небо», были не с состоянии. Но влезать в личное счастье ведомого он не собирался. Наоборот — даже зауважал, как быстро человек влюбился, уверенно и, судя по всему, без шансов на возврат.

Глава 11

Йо! Хаблас эспаньоель?

Середина сентября 1937 года. Аэродром Альмерис, пригород города Уеска.

Ранним утром, когда на востоке только-только начинало розоветь небо, а аэродром в Хуеске всё ещё окутывала сонная тишина, лейтенант Йопп Бухвален, хмуро моргая, шёл в сторону своего Dornier — Do 17F. В этот раз он был одет почти по уставу — и кожаная куртка, надетая поверх комбинезона, застёгнута на все пуговицы, и даже пилотка ровно сидела на голове, но сапоги блестели свежей пылью, будто он специально прошёлся по самой грязной части рулёжки.

Настроение у Йоппа было невесёлое. Во-первых, вылет назначили на шесть утра, а это, по его внутренним понятиям, ещё относилось к середине ночи. Во-вторых, запас orujo de la muerte вчера закончился, и испанские механики что-то подозрительно отмалчивались по поводу поставки новой партии. А в-третьих — лететь сегодня предстояло в сторону аэродрома Лериды и дальше на Барселону и далее по списку… А это значило, что придётся лезть на максимальную высоту и дышать кислородом весь полет, варварски убивая прекрасное похмелье.