Чтение онлайн

– Как вам здесь?

– Сейчас нормально. А первое время смотрела на небо часто… – Маруся замолчала, накручивая кончик белесой косы на указательный палец. Глаза у нее ярко-голубые, пожалуй, даже синие, – думал он. – Брови будто рассчитаны на более крупное лицо. Она красавица, определил Стас, из тех девушек, чью красоту не столько видишь, сколько чувствуешь, и даже боишься рассматривать.

– На небо, почему?

– Было ощущение, что вокруг все чужое, и только там, я хочу сказать, только глядя в небо, успокаиваешься, будто видишь родное…представляла, что вижу небо как над Таллинном, и что облака приплыли как раз оттуда. Небо объединяет людей. В отличие от государств и национальностей.

Стас оторопел.

– Поразительно. Часто думаю об этом, когда снимаю облака.

– В Москве снимаете?

– Везде, где бываю, в конце июня снимал в Таллинне.

– Почему вы это делаете?

– Ищу, может быть. Что-то необычное. Это ведь постоянный, но ежеминутно меняющийся объект, больше нет таких вокруг нас…куда разнообразнее телевизора, – Стас впервые пытался кому-то объяснить свою страсть. – Нам внушили, что небо банально, что ничего значительного мы в нем усмотреть не можем.

– Море еще тоже, – воодушевилась Маруся, – я с ним в особых отношениях, как и папа.

«Лариса любила море, – вспомнил Стас, – она разговаривала с ним».

Варвара, наконец, вернулась.

– Можно посмотреть ваши снимки неба? – попросила Маруся.

– Нет, детка, он никому… – мать хотела вмешаться, но ей снова позвонили.

– Будет ли интересно вам, но конечно…пойдемте покажу.

– Мне интересно.

Ее прямота начинала нравиться Стасу: в пространстве такого человека, умеющего откровенно высказать свое мнение или желание, легко находиться.

В жилой комнате студии был беспорядок, повсюду разбросаны вещи Ядранки, Стас торопливо закрыл туда дверь. Они смотрели снимки в лаборатории, Стас впервые показывал архив Неба, где цветные и черно-белые снимки были аккуратно рассортированы по годам, по странам, по городам, по времени года и суток. Маруся перебирала фотографии, он в полумраке украдкой рассматривал ее лицо с правильными мелкими чертами, уже не думая, что она похожа на Ларису. И все же лицо было ему словно знакомо.

– А снимки Таллинна можно посмотреть? – произнесла она.

– У меня почти ничего не получилось.

– Можно увидеть то, что «почти»?

Он достал эти снимки, уже отпечатанные, и вдруг вспомнил:

– Может быть, летом из Таллинна мы ехали с вами в одном поезде? Вы были с мальчиком, вас провожали родители…

– Меня провожал только отец. И еще брат. Наверное, это была не я. Но я действительно уезжала со своим молодым человеком, – Маруся даже не улыбнулась.

И все же Стас остался в уверенности, что видел Марусю. Он поставил диск с кантатами Баха.

– Вот съемка в Пекине, в городском парке, там красивые пруды, я надеялся, что они отражаются в небе. И здесь в Москве. Небо, отраженное в воде Патриарших. Мне нравится эта пара, небо и вода, интересно снимать один и тот же фрагмент в двух отражениях, то есть измерениях… Иногда в воде появляется иное небо, не такое, как над ней. Как вода лежит на земле, и непонятно, что ее удерживает, так и небо опирается на воду. Мне интересно, изменяет оно воду или нет. Структуру, может быть.

– Но воды без неба не бывает.

– Не бывает. Это правда. В природе нет такого, в домах только. В пещерах? Или в бассейне, и она там неживая.

– Вы пробовали лежать на спине в море и смотреть на небо?

«Так любила делать Лариса, – вспомнил Стас. – Может быть, она тогда говорила мне об отражениях? Может, это она заразила меня НЕБОМ?».

– Самое трудное, когда лежишь, смотреть внимательно вверх, почему-то редко получается, – задумчиво проговорила Маруся. – Тебя начинает колотить. Наверное, потому что ты своим телом разлучаешь море и небо, может, они этого не любят, и когда лежишь между ними, да еще с открытыми глазами, тебя трясет.

– Здесь на Патриарших лебеди плавают по облакам. Когда я их снимал, вспомнил, что древние гадали по внутренностям птиц, и потом понял почему.

– Но это было наивно.

– Иногда то, что кажется наивностью – лишь утерянное знание. Птицы связаны с тремя стихиями: с небом, водой, и с землей, конечно. И та энергия, что они способны впитывать в полете – может, и есть информация, которую искали и находили жрецы…отпечаток информации в птицах…может, время, и прошлое и будущее, крутится в небе, а они выхватывают.

– Информация, отпечатанная в гусиной печени?

– Но…каким-то образом все наверняка связано. Может, именно в птицах.

Они услышали, как открывается входная дверь.

– Э-хе, то я! – прогудела Ядранка весело, сбрасывая в коридоре шуршащие пакеты. Стас поднялся, чтобы ее встретить. Маруся осталась за столом, задумчиво составляя из фотографий пасьянс.

Лариса сидела посреди комнаты, обставленной по-спартански, в маленькой гостинице московского представительства железных дорог Эстонии. Приехав наконец в Москву, она не чувствовала ничего, кроме робости перед чуждым мегаполисом, он сразу забрал все силы. До вечера оставаясь в номере, она вставала лишь для того, чтобы налить себе воды или прибираться.

«Как Маруся живет здесь уже полгода?», – подумала она и улыбнулась, вспомнив, как легко ей самой удалось адаптироваться здесь в восемнадцать лет. «Теряешь способность воспринимать новое», – сказала она своему отражению в зеркале туалетной комнаты. Они договорились встретиться с дочерью на Манежной площади, и Лариса, несмотря на декабрьскую темень и гололед, решила дойти до места встречи пешком.

Что изменилось в Москве? Масштаб появился нечеловеческий, с раздражением думала Лариса, это город, устроенный для машин, именно они тут тусуются, звучат, спят на тротуарах, двигаются по городским артериям и вовсю пускают газы. Несметное количество автомобилей – проявление постсоветских комплексов местных людей, которые долго были лишены возможностей буржуазного потребления, и когда дорвались, потребление приобрело карикатурный размах. Что-то жалкое есть в стремлении каждого человека заключить себя в передвижную металлическую капсулу.

Ее пугал этот город неопределенной формы, всегда расплывающийся.

Лариса поймала себя на том, что думает про жителей Москвы, и вообще жителей этой страны, – отстраненно, как о чужих, такого раньше с ней не было. «Эти русские», – когда она слышала такие слова дома в Таллинне, ей было неприятною. Но сегодня ей здесь многое казалось лишенным чувства меры, бестолковым, что ли. Раздражало, например, что при первом морозе на улицах появилось огромное количество шуб, «выход зверей», определила Лариса. Конечно, в Москве холоднее, чем в Таллинне, но массовая демонстрация скальпов животных…нельзя ли хотя бы попытаться не носить на себе шкурки убиенных?