Чтение онлайн

– И выстрелю, - угрожает Семёныч, пытаясь вырвать ружьё у Нины. – И кто ещё зажал!

Мне это быстро надоедает. Я беру этот злосчастный забор, который стоит то еле как, валю его. Он весь гнилой, идет, как по маслу, тут же пахнет мокрой землёй, несмотря на солнцепёк. Валю его на картошку к Семёнычу, они с Ниной, еле успевают отпрыгнуть.

– Что, Женя, предлагаешь жить, как ты со своей соседкой?
– ржёт Петрович. – Да только Семёныч не девица, ночами не согреет.

– Харе зубоскалить, - рычу, отряхивая руки, и взмокший лоб. – И больше, чтобы никто имя Машки всуе не трепал, понятно. Не ваше дело.

В толпе раздаются одобрительные шепотки.

Устроили, ёпт, представление.

– Конечно, Машку нельзя, а то, что ты мою дочь пользовал, а потом бросил, - вставляет обиженный Семёныч, пытаясь подцепить забор, но я решительно наступаю на него.

– Твоя дочь тоже не хило набедокурила, и она умеет говорить. Если у неё есть претензии, сама мне скажет. А вы, - обвожу обоих взглядом, пытаясь вложить в него максимум того бешенства, что сейчас кипит во мне.
– Ещё раз, я узнаю, что срётесь из-за этого забора…

– Да ты уже, итак…- недоговаривает Петрович, оступаясь, падает в яму.

Все, кто рядом, в том числе и я, спешим к нему.

Он лежит присыпанный землёй, зажмурившись, прижимая лопату к себе.

– Ты как, Петрович? – спрашиваю склонившись. – Жив?

– Вот так Женя, живым в могиле побывал, - тянет он жалостливо, не открывая глаз.

– Давай сперва лопату, потом тебя вытащу, - протягиваю руку и пытаюсь плотнее встать, по осыпающейся земле.

– А может, так и надо, - он словно меня не слышит, - оставь меня здесь. Меня все оставили, Ирка с дочкой сбежала, друг родной из-за клочка земли, врагом стал. Бери, закапывай, - протягивает мне лопату.

Бабки позади, причитать начали, точно на похоронах. Я на них строго глянул, и говорить ничего не пришлось.

Цирк, да и только.

– Свою землю завещаю соседу моему Усольцеву Илье Семёновичу, - продолжает исполнять Петрович, и сам себя землёй присыпает.

– Ты чего удумал, Петрович, - к могиле… тьфу ты к яме подходит Семёныч. – Да не нужна мне твоя земля, мне своей за глаза.

Я возношу очи горе.

Вот и на хрена тогда вообще весь сыр-бор городить было.

– Верни, Жень забор на место, хрен с ним, - просит меня и машет на Петровича. – Раньше принципиально было, а сейчас…на что мне? Сыновьям не надо. Нинка самостоятельная у меня…

– А вы без драм не могли всё это вот так решить, - ворчу, помогая вылезти Петровичу из ямы.

– Много ты понимаешь, - хмурит свои кустистые брови Семёныч.
– Ты вон своей соседкой командуй. И кто бы говорил без драм…

– Папа, - пытается перебить его Нинка.

– Сам-то, чего в нашу деревню слинял, - не обращает он на неё внимания. – Не из-за драмы ли?

– Пап! – давит Нинка сквозь зубы.

Смотрю на неё.

– Отомстила? – спрашиваю, понимая, что моё личное не только её отец знает, но и вся деревня уже.

– Прости, Жень, - поджимает губы, отводя взгляд.

– Ладно, Евгений, не дуйся, - тут же подхватывает Петрович, уже передумавший помирать, - пойдём, я тебе наливочки организую.

– Нет, спасибо. Сыт по горло, - чеканю слова, разворачиваясь на выход.

Как раз к месту событий спешит Илья Фёдорович.

– Усольцев, Корнеев, вы опять? – орёт с ходу, пытаясь отдышаться, и обмахивает себя папкой.

– Да всё нормально, Илья, пойдём, с нами мировую разделишь, - разводит руки Петрович.

– Так, а забор то где? – оглядывается он по сторонам.

– Да на месте, пошли.

Прохожу мимо зевак, которые тоже начинают расходиться, их выпить не зовут, представление окончено, ловит нечего.

– Жень, подожди!

Оглядываюсь, не сбавляя шага.

Нинка силится догнать.

– Ну, Жень!

– Нин, отвали, а.

– Да ладно тебе, - всё же цепляет за руку.

Торможу.

– Ну, прости. Зла очень была на тебя, за выдру твою городскую.

Молчу. Сказать тянет многое, но в основном непечатное.

– Ну, Жень, - тянет за футболку, старясь прижаться, - я могу и по-другому прощение попросить.

– Руки убрала, - рычу не хуже Тумана, когда он чует незнакомца.

Ника досадливо поджимает губы, разжимает пальцы.

– Ну и вали, - выходит из неё совсем по-детски.

– Ну и валю, - разворачиваюсь и продолжаю путь.

Во дворе неожиданно тихо. Неужели женский десант слинял?

Оглядываюсь, и точно тачки нет, ничто не нарушает тишину.

Захожу в дом.

Слышу из кухни песню знакомую, опять из репертуара восьмидесятых.

Заглядываю туда.

Машка у плиты стоит, одновременно поёт, готовит, скармливает туману обрезки овощей.

И так мне становится хорошо.

Вся эта канитель с забором, и мутная месть Нинки, всё лесом.

В моём доме вкусно пахнет едой, и красивая баба под боком, и может это примитивно, но все мы из базовых инстинктов состоим.

– Маш, а я, по-моему, про форму одежды в моём доме, тебе говорил уже, - оскаливаюсь и иду на неё.

– Чего-то я не уверена, Жень, насчёт этого праздника вашего, - задумчиво тяну, разглядывая исподтишка, как он копается в огороде, стоя в теньке на крылечке его дома.

По пояс раздетый, точно не сорняки рвёт, а оригинальный стриптиз мне показывает. Мышцы так и катаются под загорелой кожей, то напрягаясь, то расслабляясь.

И тело моё разнеженное и сытое, снова начинает отзываться, на эти визуальные этюды.

Медведь из меня, какую-то нимфоманку сделал.

Вот вижу его плечищи, и сразу же флешбэки, как я в эти плечи, ногтями скребла. Или торс рельефный, поросший тёмной шкурой, и тут же на языке вкус и аромат его.

Распрямляется, руки отряхивает, а я зачарованно на пальцы его длинные смотрю.

Он замечает, на раз считывая все мои эмоции, и довольно ухмыляется.

– Маня, ну, может, ради разнообразия, вылезем из койки?

– А стОит? – не теряюсь я.

– Ещё как стоИт,- ржёт Женя.

– Дурак, - закатываю глаза, но честно, он мне такой нравится.

Расслабленный балагур, пошляк немного, и, несмотря на нашу полную физическую совместимость, он может поддержать любую тему, и с ним всегда есть о чём поговорить.