Чтение онлайн

Это была демонстрация того, кому я принадлежу.

В зрительном зале поднялся гвалт. Многие студенты бурно отреагировали на выходку Лодзинского. И не только студенты. Иван Егорович поднялся на сцену, схватил первый попавшийся микрофон и протрубил в него:

— Ромео, оторвись от Джульетты! Я приношу извинения за неподобающее поведение своих студентов. На этом факультет филологии заканчивает свое представление.

Иван Егорович велел нам с Димой следовать за ним.

Декан был в ярости. Не успели мы зайти к нему в кабинет, как он обрушился на нас:

— Что вы устроили? Где вы находитесь? Если бы я не остановил это безобразие, вы бы на сцене раздеваться начали?

— Простите, — опустив голову от стыда, тихо проговорила я.

— Уже второй раз вы устраиваете всеобщее шоу. Личное должно оставаться личным! А интимное — и подавно! Мало того, что вы демонстрируете всем, так еще и где? В университете!

— Простите, пожалуйста, — я снова подала свой тихий голос.

— Лодзинский, а вы почему молчите?

— Извините, чувства возобладали над моим разумом.

Дима оставался совершенно спокойным. И фразу эту произнес как нечто само собой разумеющееся.

— Что-то в этом учебном году у вас большие проблемы с контролем чувств, Дмитрий. На посвящении дарили цветы одной первокурснице на глазах у всех собравшихся, сейчас уже с другой первокурсницей вытворяете невесть что.

— Да, этот учебный год действительно отметился отличным набором первого курса, — парень продолжал излучать спокойствие.

— Дмитрий! Меня не интересуют ваши любовные похождения, но хватит уже делать общественное представление из этого!

Я еле сдерживала слезы. Мне было невыносимо стыдно. Стыдно перед деканом, перед всеми преподавателями, кто видел это, перед Светой и ребятами. Они так старались, а мы с Лодзинским все испортили.

— Сейчас идите, подумаю, что с вами делать! — Иван Егорович указал нам на дверь.

Мы вышли из кабинета декана.

— Зачем ты сделал это? — обратилась я к Диме.

— Захотелось, — пожал плечами он.

— Из-за твоего эгоизма пострадали все ребята, которые готовили выступление.

— Некрасиво вышло, — согласился парень. — Надо найти Свету и остальных и извиниться перед ними.

— Я с тобой.

Света была обнаружена плачущей в холле, где проходили наши репетиции. Ребята выстроились вокруг нее со словами утешений.

Дима подошел ближе:

— Я прошу прощения у всех за случившееся. И в особенности у тебя, Света. Знаю, сколько ты всегда прикладываешь сил к выступлениям нашего факультета. Лиля не виновата, это был только мой бездумный порыв.

— Лодзинский, ты всегда мне так помогал. С первого курса. Я никогда не сомневалась в тебе, — всхлипнула Света.

— Прости, — повторил он.

— Надеюсь, больше ты так не подставишь меня и всех ребят.

— Не подставлю.

— Простите, — несмотря на слова Димы о моей невиновности, я посчитала нужным тоже принести свои извинения.

— Ладно, пойдемте в зал, узнаем, что там сейчас происходит, — Света вытерла слезы.

Девушка вместе с ребятами скрылась из виду. В холле остались только я, Дима и Кира.

— Ошеломительно… — разбавила тишину подруга.

— Кира, пойдем ко мне? — предложила я ей.

— Пойдем.

— Вас подвезти? — спросил Дима.

— Нет, мы пройдемся пешком. Мне нужен воздух, — сказала я.

По пути Кира узнала все, что происходило в кабинете Ивана Егоровича. Подруга мне посочувствовала и в который раз прошлась по Лодзинскому, не стесняясь в выражениях.

Когда мы зашли в общежитие, меня окликнул вахтер:

— Лиля! Тебе тут попросили передать.

В моих руках оказался большой букет ирисов с запиской внутри:

«Ты сегодня хорошо сыграла»

Около двух часов оставалось до вступления следующего года в его права. В нашем доме царила семейная предзастольная суматоха. На кухне играла песня «Пять минут», мама заканчивала нарезать оливье, я посыпала последним свекольным слоем селедку под шубой. Дедушка раскладывал стол в зале под новогоднюю передачу по телевизору.

— Лиля, узнай, как там дела со столом, можно ли уже накрывать, — попросила мама.

Войдя в зал, я на миг переключила внимание на нашу елку. Каждый год дедушка шел за выброшенными елками тридцать первого декабря, подбирал одну из них и приносил домой. Будь его воля, он бы вообще не трогал деревья, но так как прерывание елочной жизни было неизбежно, он хотел продлить хотя бы одно зеленое существование. Мама доставала игрушки, которые хранились у нас не одно поколение — советские сосульки, шарики, снеговички, птички. И мы дружно украшали праздничное дерево.

— Чего пришла? — кликнул дед.

— Деда, все готово?

— А ты не видишь? — проворчал он.

— Что это ты не в духе перед праздником?

— Чего радоваться-то? Смерть на год ближе стала.

— Пф-ф-ф, де-е-ед, ну что за мысли тридцать первого декабря? — прыснула я. — Хотя бы дня рождения дождался.

— В день рождения тоже вспомню о неминуемой кончине.

Я обняла дедушку:

— Давай-ка лучше думать о том, что нам предстоит еще один замечательный год жизни! И будем этим наслаждаться!

— Ты после расставания со своим другом Никитой Алексеевичем такой жизнерадостной стала?

— Дед, я же просила не говорить о нем!

— Эва как друзья нынче в душу западают, что с ними расстаются и говорить о них запрещают, — усмехнулся он.

Я закатила глаза:

— Пойду за скатертью!

— Иди-иди.

До скатерти мне было не суждено добраться, потому что мама с улыбкой сказала:

— Дочь, там как будто знакомая машина приехала. Выйдешь?

Замешательство и изумление подтолкнули меня скорее накинуть пуховик и выбежать во двор.