Чтение онлайн

— Получше немного? — спросил он, когда отец выпил лекарство и лег.

— Ничего, ничего. Хорошо. Иди занимайся.

— Успеется.

Сергей не ушел. Откинулся на спинку стула, посмотрел в окно на синее небо, на белые пушистые облака, плывущие за крышей соседнего дома. В глазах его таилась озабоченность. Отец болен. Тяжело болен. А он, молодой, энергичный, ничем не может помочь. Какой ужас! Какая же геометрия полезет при этом в голову.

— Сколько тебе осталось? — спросил, отдышавшись, отец. — Предметов, говорю, сколько осталось?

— Три.

Помолчали.

— А дальше что? Не решил?

— Не знаю, папа. Окончательно не решил.

— Пора, Сергей.

— Сам знаю, что пора.

Сергей встал, прошелся по комнате. Остановился у окна.

С улицы незаметно заползала в комнату вечерняя синева. От нахлынувших мыслей о будущем, от частого отцовского кашля неспокойно на сердце у Сергея. Выйти бы на воздух, походить по улицам, встретиться с товарищами. Но разве можно оставить отца одного!

Разговор в конце концов (в который уже раз!) перешел к его будущему — о чем же еще говорят родители с детьми в дни последних экзаменов в школе? Экзамены пройдут; школа — десять лет жизни — останется позади. А что впереди?

— Теперь время другое, папа, — сказал Сергей. — Возможностей разных много. У нас в классе Виктор Четунов на киноартиста хочет учиться, а Николай Серегин с Мишкой Прохановым в авиационный институт думают податься, Генка Зернов — в энергетический. Никто о военном училище и разговора не ведет. Не знаю… На всю жизнь закабалить себя!.. Не знаю…

Отец все эти объяснения и доводы неожиданно принял на свой счет: что вот, дескать, он, в прошлом кадровый военный, полковник, а не смог даже собственному сыну внушить уважения к своей профессии. Чтобы сын его слушал такие речи — ишь ты: «закабалить», — и не только слушал, но и сам разглагольствовал! Сергей был не рад, что завел этот разговор. Попробуй объясни пожилому да больному человеку, что ты и твои приятели и в мыслях не имели намерения посмеяться над его профессией. Что они в расчет как-то не принимали, будто их слова покажутся кому-то обидными. Говорили как есть — кому что нравится, кто как думает. Выражений не подбирали. Разве это плохо? Но объясни-ка попробуй все это отцу!

На его счастье, с работы вернулась мать.

У Елены Петровны имелся свой ключ от квартиры, но она знала, что дома сын, и позвонила — два коротких звонка. Они жили давно одни, без соседей, но Елена Петровна привыкла: два коротких звонка — это ее пароль, кроме того, она любила, чтобы ее встречали.

Разговор отца с сыном о профессиях сразу же был забыт.

Отец, дабы не производить удручающего впечатления, приподнялся с дивана, сунул ноги в тапочки и пошел на кухню ставить чайник. Через минуту там зашумела под краном вода, зазвенела посуда. Сергей хорошо знал, что отец делает это через силу, но остановить его не решался. Да тут такое поднимется!

Мать появилась в дверях, и по глазам ее можно было понять только одно: все вокруг распрекрасно и хорошо. Уже давно было принято у них в семье не интересоваться здоровьем отца, не спрашивать. Чтобы не фиксировать внимания на болезни. Чтобы не усугублять общего напряженного состояния. Всеми способами создавалась атмосфера спокойствия — внешним видом, поведением, разговорами, что никакого, дескать, опасения нет, что происходит самое обычное. Ну, приболел, ну, подзалежался, а что такого, разве уж и приболеть в его-то годы нельзя?

— Сережа, разверни! — громко и весело сказала мать. — Зашла в кондитерскую… Ох и пир у нас будет сегодня!

И сама за одну минуту переоделась, сполоснула руки под краном, прошла на кухню.

Отец орудовал на столе, расставляя посуду, резал сыр, укладывая его аккуратно на тарелку, ломтик к ломтику. Но, видимо, слабость одолевала его, он присел на стул, вытер лицо платком.

— Вот уж кухарничать тебе ни к чему, — сказала Елена Петровна. — Будто и без тебя не справимся. Да и торопиться нам некуда. Ну-ка, Сережа, подай отцу полотенце.

Она достала с полки красивый круглый поднос, разложила пирожные, обдала кипятком чайник и заварила чай, поставила на стол вазу и высыпала в нее из кулька конфеты.

Отец посматривал на мать с улыбкой и одобрением, но все же вопрос стоял в его глазах: ради чего задумано такое пиршество? Какая причина? Он перебирал в уме все известные и ставшие привычными даты: день рождения Елены Петровны прошел, день свадьбы будет осенью, день его собственного рождения, день рождения Сережки… Никак не мог он додуматься. Может, в школе у Елены Петровны какое событие.

— Что? Забыл? — ответила она на немой вопрос мужа. — А ну-ка припомни: что было двадцать пятого мая в одна тысяча девятьсот тридцать пятом году? Ну-ка, ну-ка, неужели забыл?

Сергей стоял на кухне и, улыбаясь, смотрел то на отца, то на мать. Ему было тоже интересно узнать, что же произошло в тот майский день с отцом почти сорок лет назад.

— В тридцать пятом году я закончил училище, — задумчиво проговорил отец. — Досрочно, весной, нас выпустили. Если ты имеешь в виду эту дату, то ведь это прошло.

— Нет, я другую дату имею в виду, — сказала Елена Петровна.

Отец нахмурил брови, соображая, потом усмехнулся:

— Какую же еще? Ума не приложу, не могу вспомнить.

— А такую! — блестя глазами, сказала Елена Петровна. — Двадцать пятого мая в том тридцать пятом году ты приехал… Куда?

— Неужели?! — Отец даже привстал со стула, пораженный. — Неужели в этот день мы приехали с тобой в Заозерье?!

— Именно в этот день, Паша.

— Ну, Сережка, подвигайся ближе. Видишь, какая мать у нас памятливая. Ты знаешь, что такое Заозерье? Хотя откуда тебе знать! Это же мой сто восемнадцатый стрелковый полк — первое назначение после окончания военного училища, Ай да мать, ну и молодец!

— Как сейчас помню! — снова заговорила Елена Петровна. — Прибыли мы с тобой в это самое Заозерье. Фанерный чемодан — вот и весь багаж. А в чемодане мой летний сарафан, да тапочки, да смена белья. Приехали, а полк только устраивался, только начинал обживать место. Солдаты в палатках, а нас в командирское общежитие. Помнишь, обед готовили на улице, на кирпичиках. А дожди-то, дожди-то, бывало, всю комнатенку в бараке зальет.

— А на летних учениях полк, помню, получил отличную оценку, сам комбриг присутствовал, — сообщил как бы в противовес воспоминаниям жены Павел Иванович. Глаза у него разгорелись, лицо будто округлилось. Будто и не лежал час назад больной и разбитый.

— О себе чего не хвастаешь? — сказала мать и повернулась сияющим лицом к сыну: — У него, Сережа, взвод считался лучшим в полку. Самым лучшим! Командир полка — это само собой, комбриг приехал и лично благодарил отца за службу.

Сколько уже раз Сергей наблюдал за родителями, когда те начинали говорить о своей жизни в разных гарнизонах. И все равно не переставал удивляться. Как начнут вспоминать — обоих будто подменят. Лица разгорятся, глаза заблестят, голос изменится неузнаваемо — будто не много-много лет назад все это происходило, а недавно, вчера или позавчера.