Чтение онлайн

Она приближается, поднимает руку и осторожно стирает рукавом кровь у меня на шее. Шмыгает носом, взгляд стеклянный, болезненный. Она смотрит на мою рану и шепчет: — Ты последний мужчина, которого я поцеловала. Последний, кого касалась. И единственный, кого я хочу. Теперь ты знаешь все. Мне так жа…

— Валентина — это твое настоящее имя, — перебиваю я.

Она моргает, удивляясь тому, что это первое, о чем говорю.

— Да.

— Когда я тогда спросил, ты сказала, что нет. Но это была правда. Ты сказала мне свое настоящее имя, — пристально смотрю на нее. — Почему?

Она тяжело выдыхает, переплетает пальцы.

— Потому что, отвечая на твой вопрос, нет. — Ее слова висят в воздухе, как незаконченная партитура, пока она снова не смотрит на меня. — Ничего между нами не было фальшивым. Все было настоящим. Каждый момент, каждый разговор, каждое прикосновение. Каждая часть тебя и меня. Все. Я должна была тебя ненавидеть, уничтожить. Я не должна была тебя полюбить. А ты, ты не должен был упрямо разрушать каждую мою попытку оттолкнуть тебя. — На ее губах робко появляется дрожащая улыбка, застрявшая где-то между облегчением и грустью. — Я совершала ошибку за ошибкой, когда дело касалось тебя, и это разрушило все. Но я не жалею ни об одной, кроме той, что предала тебя.

— Твой брат не посылал тебя в Firenze? — уточняю я.

Она яростно мотает головой, без тени сомнения.

— Нет.

— Он не просил тебя шпионить за мной?

— Нет. Я… Я довольно быстро поняла, что ты не имеешь отношения к исчезновению Адри.

— Тьяго даже не знает, где ты? Что ты работаешь в Firenze? Что сегодня он чуть не умер, потому что я подумал, будто он твой любовник, а не брат?

— Нет! — восклицает она.

Я киваю, задумчиво хмыкая.

— Так в чем же ты меня предала?

Валентина моргает, сбитая с толку.

— Что ты имеешь в виду? Я лгала...

— Я об этом знал.

— Я… я шпионила за твоим братом.

— Это я тоже знал.

— Я не знаю, как в Италии относятся к усыновлению, но фамилия Мендоса для меня ничего не значит. Я да Силва, Маттео. Томас мой отец. Тьяго мой брат. Адриана моя сестра. Этот картель — моя семья.

— Ты с кем-нибудь спала после того, как мы поцеловались? — спрашиваю я.

Она возмущенно вдыхает.

— Нет! Господи, ты вообще слушал, что я только что сказала?

— Если ты не изменяла мне, Лени…

— Конечно, блядь, не изменяла! Я бы никогда...

Делаю глубокий вдох, выдыхая медленно и тяжело. Впервые с тех пор, как зашел к ней, по телу разливается спокойствие.

Я извинюсь перед ней за все сказанное. Сразу после того, как она окажется голой подо мной.

— Тогда не вижу, как все остальное из твоих признаний считается предательством.

Она в шоке.

— Колумбийцы и итальянцы убивали друг друга с тех пор, как Тьяго появился в Европе...

— Это нас не касается, — перебиваю я.

— Мы воюем за поставки, за террито...

— Это бизнес.

— Я убила твоего брата, а теперь мой брат убил твоего отца…

— Я хотел их смерти.

— Перестань меня перебивать! — огрызается она, теряя терпение.

— Тогда дай хоть один убедительный ответ.

— Картель и Фамилья — заклятые вра…

— Ты не дашь, — продолжаю, будто не слышал ее. — Настоящей причины, имею в виду. Потому что есть только один способ, которым ты могла бы меня по-настоящему предать. И ты только что сказала, что не сделала этого.

— Маттео…

— Что, по-твоему, я узнал сегодня такого, что могло бы заставить меня перестать видеть в тебе ту, кем ты была для меня? Я и так знал, что ты врала. Что ты не говорила всей правды. Что у тебя есть тайны. — Обхватываю ее лицо руками, притягиваю к себе, шепчу: — Но если что я и узнал, так это то, что ты гораздо дольше показывала мне настоящую себя, чем я думал. Ты могла доверить мне правду о том, кто ты, уже давно. Я принял все остальное, что ты рассказала, почему бы мне не принять и это? — Дыхание сбивается. То короткое, рванное. То длинное, изматывающее. — Но я понимаю, почему ты этого не сделала. Так что позволь мне сказать тебе одну вещь — мне плевать, кто ты для них. Для своего брата. Для своего отца. Для всего, черт возьми, картеля. Можешь перечислять имена, причины, мне все равно. Я забочусь только о том, кто ты для меня и кто я для тебя. Все остальное не имеет значения. Вот и все.

Валентина сжимает кулаки, будто сдерживает себя. Глаза полны сомнений, уязвимости.

— А кто я для тебя?

— Все, — мгновенно отвечаю.

Она тихо всхлипывает и качает головой.

— Десять минут назад я был готов умереть, думая, что ты влюблена в Тьяго. Так что да — все, — сильнее сжимаю ее лицо с отчаянной нежностью. — Твоя фамилия да Силва. И что с того? Почему это вообще должно иметь значение?

— У нас никогда не получится.

Я нежно целую ее.

— Я сделаю так, что получиться.

Смерть отца означает, что теперь мне как никогда нужен договор с Эмилиано Марчезани. Этот союз — единственное, что удерживает гражданскую войну на расстоянии.

Я не хочу об этом думать. Не сейчас. Не когда это может означать, что я должен ее отпустить.

— Есть что-то, чего ты еще мне не рассказала? — спрашиваю с нажимом, смотря в ее глаза.

Она не отводит взгляд.

— Нет.

Снова целую ее так, будто от этого зависит жизнь. Мои губы настойчивые, жадные, в них вся та потребность, которая терзала меня с прошлой ночи. Каждое прикосновение, как признание в том, что раньше скрывал.

Когда мы отстраняемся, оба тяжело дышим.

— Точно ничего? Я знаю все?

Валентина кивает.

— С сегодняшнего дня только правда? Без лжи?

— Да, — отвечает она. И я вижу, как с ее плеч падает груз. Она будто становится легче. Снова может дышать.

— Тогда я найду способ, как все это сохранить, cara.

Маттео

Когда тем же вечером возвращаюсь в Firenze, тело отца уже перенесли внутрь. Его нашли прошлой ночью, но я приказал Энцо сделать вид, будто этого не было, и оставить его снаружи до утра. Будь моя воля, мы бы вывесили его труп на внешние стены и оставили гнить там до скончания веков, но я обязан отдать хоть какую-то дань уважения прежнему Дону.

Смотрю на его изуродованное тело.

Да Силва действительно здорово над ним поработал: с обеих сторон рта порезы, как у Джокера, черты лица искажены многодневными побоями. Но это ничто по сравнению с тем, как искромсана сонная артерия. На ней несколько десятков глубоких ножевых ранений — явный признак ярости, которая мне хорошо знакома, ведь меньше двух часов назад я сам испытывал подобное.