Чтение онлайн

– Давай, Ольга, штопор.

– Извольте.

– Премного!
– невозмутимо благодарит Качалов.

И умело откупоривает бутылку за бутылкой.

– С каким удовольствием, Васенька, ты их откупориваешь. Смотреть любо.

Гости и хозяева принимаются за раков.

Стопки то и дело наполняются шипящей водицей на сахарине.

Через самое короткое время Качалов говорит:

– Прошу прощения.

И выходит из-за стола.

– Ты это куда, Василий Иванович?
– дрожащим голосом интересуется Литовцева.

– Прошу прощения, по надобности.

Качалов уходит.

Возвращается.

С аппетитом ест раков. Но... минут через десять опять поднимается со стула.

– Ты, Василий Иванович, что-то постарел. Больно уж часто бегаешь.

– Вероятно, Нина, это из-за лимонада. С непривычки, видишь ли.

Супруга беспокойно ерзает на стуле:

– Уж лучше б нарзану купили.

– А еще лучше бы, Ниночка...

Литовцева перебивает:

– Ваших советов, Василий Иванович, не спрашивают.

– Молчу.

– Ты же сама, Ниночка, распорядилась, - оправдывается огорченная хозяйка.

– Откуда же я знала, что он так разбегается от лимонада.

Пыжова ворчит:

– Проклятые раки! Работы с ними не оберешься! Пропади они пропадом!.. А ну-ка, хозяюшка, дай мне еще рачка.

На ее тарелке целая гора красных панцирей, разодранных клешней, выпотрошенных животов и длинных морд с черными выкатившимися глазами, похожими на крупную дробь.

Качалов опять величественно удаляется.

– Третий раз за какие-нибудь полчаса!
– презрительно фыркает супруга.

– Ниночка, не волнуйся, - успокаивает Пыжова.
– Это полезно.

– Просто-напросто старческое недержание. Больше, Василий Иванович, тебе не дам ни глотка.

Она говорит ему и "вы" и "ты". По настроению. А сын Дима - называет отца "Вася". Это тепло, это дружески. С Василием Ивановичем легко и сыну дружить.

Вслед за Качаловым робко выхожу и я.

– И ты туда же!
– еще презрительней фыркает Литовцева.

– Оля говорит, что это полезно.

– А почему мы не бегаем? Выпили-то лимонаду не меньше вашего!

– У вас, Ниночка, все еще впереди.

А в коридоре моим глазам представляется зрелище, достойное богов: Василий Иванович, подойдя на цыпочках к вешалке, вынимает из бокового кармана демисезонного пальто плоскую бутылку сорокаградусной старки и прикладывается к ней.

– Вася, - шепчу я просительно, - угости.

– А-а-а! Добро пожаловать! Глотни, мой друг, глотни. У меня в левом кармане вторая имеется. Да и Мартышону своему шепни на ушко. А уж Ольга пусть лимонад пьет. Ее проучить надо. За бессердечие.

Раки съедены.

Пыжова, облизываясь, бранится:

– Вот звери! Все десны о них расцарапала! И язык в кровавых ранах! А еще, Нюшка, нет ли рачка?

– Сейчас рябчиков принесу.

– Что? Рябчиков? Еще до седьмого пота работать? Тоже.. хозяева... на наши головы! А брусничное варенье для рябчиков найдется?

– Найдется!
– гордо отвечает хозяйка.

Это ее третий "прием" в жизни.

– Странно... в таком доме и вдруг нашлось!

– Знаете ли, друзья мои, я собираюсь уходить из Художественного театра, говорит Качалов, обсасывая ножку рябчика.

– Куда ж это ты уйдешь, Василий Иванович? Кто тебя возьмет? Не смеши! трясет плечиками Литовцева.

– Да вот... на эстраду уйду.

– Кхэ-кхэ, Качалов - эстрадник! Чудная картина!

– Н-да, Нина, эстрадник. По крайней мере с чем хочу, с тем и выступаю. И отбирать у меня режиссер ничего не станет. Им ведь, Нина, ты будешь. Для эстрады-то. И авторы у меня найдутся неплохие: Толстой, Достоевский, Пушкин, Шекспир, Байрон, - и ролей ни у кого не просить. Что хочу, то беру. Вот и Ричарда, вероятно, сыграю. Ведь мечтыто о нем второе десятилетие.

Пыжова спрашивает:

– Ты это серьезно, Вася, на эстраду собрался?

– Очень. А ты возражаешь?

– Да.

– Почему?

– Потому, что ни Качалов не может уйти из Художественного театра, ни Художественный театр от Качалова. История вас связала.

– Вздор! Историю делают сами люди.

Нужды нет говорить, что сразу же после первого общественного просмотра "Трех сестер" вся нелепость замены Качалова Болдуманом стала явной и бесспорной.

Качалов усердно посещал генеральные репетиции, заходил после каждого действия в уборную Болдумана и давал ему советы - умные, тонкие и дружелюбные.

На другой день Пыжова и Никритина полувозлежали на нашей неперсидской тахте. Я сидел на подоконнике, заложив ногу на ногу.

Они болтали о женщинах. О Дункан, Об Алисе Коонен, о Зинаиде Райх. Прислушиваясь одним ухом, я подумал: "Удивительно! Они еще ни разу..." И в то же мгновение Пыжова спросила:

– А сколько лет Коонен?

Я обрадовался: "Вот теперь все в порядке - самый волнующий вопрос задан!"

Никритина вздохнула:

– Не знаю, право. Но, несомненно, я скоро догоню ее. Алисе, видишь ли, с каждым годом делается все меньше и меньше, а мне, как идиотке, прибавляется. Это кошмар какой-то!

– А сколько лет Айседоре Дункан?
– спросила меня Пыжова.

– Этого, Оля, не знает даже Британская энциклопедия, которая знает все.

Пыжова уверенно сказала:

– Самое глупое устраивать тайну из своего возраста. Надо ляпать начистоту! Не убавляя! Тогда и публика прибавлять не будет. Она не очень-то добрая, эта публика. Морщинки актрис в бинокль подсчитывает.

– К тому же, - добавил я, - слава здорово старит. Вот хохлушки из Полтавы будут говорить: "Эта Никритина при Февральской революции уже была знаменитостью!"

– Ужас!.. А мне в Полтаве шестнадцать лет было!

– Семнадцать, Нюшенька.

– Отстань! Это безразлично.

– Моя теща, - продолжал я, - к счастью, не актриса. А попробуйте узнайте у нее год рождения!

– У-у! Мама сразу ответит: "Зачем вам это надо? Вы, что ли, хотите из меня борщ варить?"

– Вот сумасшедшая старушка! Прости, пожалуйста, Нюша, - сказала Пыжова.

Я очистил для женщин по мандарину и, угостив их, спросил:

– А сколько тебе, Оля?

Пыжова побледнела.