Чтение онлайн

– Какая невыносимо-унылая песня, можно я перемотаю? – Вдруг поморщилась она от «песни № 5», добавив себе симпатии в моих глазах.

Перемотали, послушали последнюю, реакция была на уровне «ну норм», перемотали кассету на начало. Хэруки «настоялась» и отправилась в душ, направив меня на кухню позавтракать, с хитрой улыбочкой пообещав сюрприз. Снедаемый любопытством, в компании Кохэку пошел туда, увидел на столе кастрюльку, поднял крышку и обомлел.

– Хэруки назвала это «борьсьць», – Потешно исказив название супа, пояснила Кохэку, – Она сказала, что тебе нравится всякое русское, вот и откопала где-то рецепт.

Похоже, умение готовить борщ передается половым путем.

– Будешь? – Спросил я Кохэку, наливая супчик в тарелочку побольше и вылавливая из кастрюли косточку. Это что, позвонок?

– Нет, я сыта. А вот чаю выпью, – Решила она.

Борщ оказался офигенный, а косточка – правильной. Ложку Хэруки предусмотрительно оставила на столе, поэтому я, с наслаждением дохлебав борщик, взял косточку и «выстукал» из нее на ложку костный мозг. Глядя, как я поглощаю желеобразную массу, Кохэку морщилась и слегка зеленела. Ой, да ладно тебе, азиаты же и не такое едят. Видимо, что-то личное.

– Понравилось? – Появилась в кухне Хэруки в своей изначальной, зеленоволосой форме.

– Я в полном восторге! – От души похвалил я ее и кинулся обнимать, – Как и от тебя!

– Больше я не буду менять цвет, – Пообещала она.

– Я люблю тебя любую, но такую все-таки чуть-чуть больше. Совсем немного! – Улыбнулся я ей.

– Тогда я тоже поем! – Решила Хэруки.

– Я что, подопытный кролик?! – Сымитировал я обиду.

– Эй, я вообще-то все еще здесь! – Прервала трогательный момент Кохэку.

* * *

Проводив подругу до дома, возвращаясь обратно, обсудили с Хэруки завтрашнюю поезду в Синай – на Танабату, и наткнулись на выгружающегося из такси деда. Облом! Мог бы поездить и подольше, старый хиккан! Поздоровались с Ринтаро-сенсеем, немного посовещались и решили попрощаться – Хэруки хотела обсудить с дедом его поездку, а я – получить люлей от бати за ночевку вне дома.

Люли немного смягчило мое вчерашнее предупреждение – воспользовавшись минуткой, когда Хэруки скрылась в ванной, я позвонил и предупредил Есикаву-сан – батя опять не ночевал дома – что останусь у друзей. Покаявшись и согласившись с тем, что надо предупреждать заранее, немного поговорил об Акире – батя «порадовал» новостью, что надежно прикрыл наши задницы, отправив доносы полиции, в школу и на работу Акире. Батя пообещал связаться с Синохарой-саном, чтобы убрать песни из ротации на радио, где их до сих пор время от времени крутили. Ну, отцу виднее, верно?

– А, фотки с фестиваля фейерверков уже готовы? – Заметил я копающуюся в фотках сестренку через открытую дверь ее комнаты.

– Готовы! Смотри, какая! – Протянула мне фотографию Чико. На ней – все мы: одетая в милейшую юкату в розовых тонах сестренка и одетые в традиционные кимоно мы с батей на фоне шикарного фейерверка. Увы, Хэруки с нами не ездила, но все равно было весело. Компенсируем Танабатой, куда мы поедем завтра вдвоем. Хорошо, что батя в наказание не «зарубил» поездку. Услышав звонок телефона, прошел на кухню и снял трубку. Звонил кто-то из школы, спрашивали отца. Немного мандражируя – надеюсь, планы не сломаются – позвал его и вручил трубку.

– Да, – Ответил он трубке, – Да, знает, причем на каком-то запредельном уровне, – Явно похвастался он каким-то из моих многочисленных навыков, – В отпусках, значит? – Длинная пауза, – Всего на пару часов? Хорошо, скоро будем, – Свернул он разговор и попрощался.

– Танабата же не отменяется? – Запросил я подтверждение, обрадовавшись фразе про «пару часов».

– Не отменяется. Судя по всему, во всей Уцуномии не нашлось человека, способного поговорить с парой русских, – Недовольно буркнул он, – Так что оденься прилично, поработаешь переводчиком, – Огорошил он меня.

Соотечественники! Это я с радостью! Пылая энтузиазмом, облачился в школьную форму, и батя повез меня куда-то.

– Купим камеру на обратном пути? – Воспользовавшись случаем, начал клянчить я.

– Если справишься – купим, – Кивнул он.

– Отлично! У меня уже руки чешутся! – Обрадовался я, потирая чешущиеся руки.

* * *

Машина припарковалась около больницы – в нее отец возил меня чинить руку. Внизу нас уже ждал худощавый низенький японец в очках и костюме, представившийся менеджером госпиталя.

– Япония оплатила лечение двух русских детей, пострадавших в техногенной катастрофе под Уфой, – Выдал он то, что я меньше всего ожидал услышать, – С детьми приехали родители, их проживание оплачивал СССР. Мы поселили их в общежитии при госпитале. Три дня назад СССР прекратил поступление денег за их проживание. К сожалению, у нас нет средств на их содержание. Само собой, лечение детей продолжится – оно ведь полностью оплачено, но девочке всего четыре года, а мальчику – пять, поэтому им нужны родители. Руководство госпиталя не знает, как разрешить эту ситуацию – мы несколько раз звонили в посольство СССР, но там только кормят обещаниями. Они даже не прислали переводчика! – Приподнял он брови, – Поэтому мы и начали обзванивать местные школы в поисках учителя русского языка, но сейчас лето… – Он развел руками, – Но в Йохоку сказали, что ваш сын, Одзава-сама, знает русский язык. Не мог бы он узнать у этих людей, могут ли они сами оплатить свое проживание?

Батя что-то отвечал, но я пропустил это мимо ушей. Нигде раньше не слышал, чтобы советских детей отправляли лечиться в Японию. Но, раз они здесь, значит отправляли. И отправляют. Зато слышал историю, как какому-то КГБшнику не выделили триста долларов на лечение ребенка, и в итоге он стал предателем. Нет, предательство никаким оправданием не перекроешь, но почерк Родины узнаю.

– Сын? – Окликнул меня батя, вернув в реальность.

– А? – Вздрогнул я, – Да, поговорю конечно.

Менеджер провел нас по коридору на второй этаж, где располагалось ожоговое отделение. Позвонил во входную деврь, нам открыли. Около одной из палат сидели двое – стройная симпатичная женщина лет двадцати пяти с бледным интеллигентным лицом, в чёрной юбке и бело-зеленой блузке в горошек и хмурый мужик в рубахе в бело-коричневую полоску с коротким рукавом лет сорока. У обоих на лице следы многодневного горя. Сглотнув ком, подошел к ним:

– Здравствуйте.

– Здравствуй, мальчик, – Не глядя на меня, машинально ответила женщина тусклым, безжизненным голосом. Поняв, что что-то тут не так, удивленно посмотрела на меня.

– Меня зовут Иоши, знаю русский язык, меня попросили с вами поговорить, – Представился я, старательно «эл»-кая.

– Наконец-то! – Вздохнула женщина, – Приходил тут врач, пыталась с ним поговорить, но… – Она махнула рукой, – Меня Людой зовут, Людмила Леонидовна, – Представилась она, – А это Федор Петрович, – Кивнула она на безучастно глядящего в стену напротив мужика.

– Что у вас случилось? – Спросил я, усаживаясь на скамейке рядом.

– Дети у нас в начале июня обгорели в поезде. Мама с Танюшей в санаторий поехали, – Видимо, неверно поняв мой вопрос, начала она рассказывать, – Нам этот санаторий профсоюз каждый год дает, как чернобыльникам. Я часы в музыкальной школе взяла. Немного совсем – сольфеджио, историю музыки. А потом ещё и домбра подвернулась в доме культуры. Так я осталась, а мама с Танечкой поехали, – Зачастила женщина, пользуясь возможностью наконец-то выговориться. На ее глазах показались слезы, она всхлипнула, и менеджер протянул ей салфеточку.