Чтение онлайн

— Ты привлекла много взглядов, — тихо говорит он. — Жаль, что не все знают, как себя вести.

Я качаю головой и отхожу к перилам. Тяжело смотреть на него, когда я такая. Теплая внутри и холодная снаружи; в животе расплывается жар от шампанского, голова кружится, а перед глазами туман.

Он присоединяется ко мне, вставая рядом. Мы смотрим на горизонт, окруженный огнями Нью-Йорка.

Грусть окутывает. Преследующая меня каждый день последние недели с того самого дня в балетной студии. Слышал, ты танцовщица. Ну, ты ошибся. Потому что это больше не так. И вряд ли когда-либо снова стану танцевать.

Этот мир исчез.

Первая слеза скатывается по щеке бесшумно, как вор в ночи. Ее не слышно. Но Алек, конечно, замечает. Он всегда все замечает. Не произносит ни слова, но я чувствую его присутствие. Тихое и твердое.

— Эй, — тихо говорит он. — Я могу выгнать его отсюда. Это поможет тебе чувствовать себя лучше? Он навсегда исчезнет.

От такого предложении я тихо смеюсь.

— Нет, нет. Спасибо. Но дело не в нем. Я просто... думаю о балете.

Алек колеблется пару секунд, но все же кладет ладонь мне на плечо.

— Расскажи, — шепчет он.

— Танцы были моей мечтой. Тем, ради чего я работала. Так отчаянно хотела стать прима-балериной. До сих пор хочу, и понимаю, что карьера балерины коротка, но все же надеялась хотя бы еще на пару лет. Еще... я не... это единственное, чего я когда-либо по-настоящему хотела, — по щеке скатывается еще одна слеза. — Я потеряла квартиру. Потеряла возможность танцевать. Я потеряла все. Включая свою мечту.

Лицо Алека искажается, и очевидно, что слышать подобное ему тяжело. Но разве можно за это винить? Я вся на взводе, не могу остановить эмоции, они просто вырываются наружу, и лишь отчасти в этом виноват алкоголь.

Алек стирает слезу с моего лица большим пальцем.

— Мне жаль, — шепчет он. — Не плачь, Иза.

Эти слова заставляют плакать еще сильнее. Наверное, потому что это первый человек, который не начал с того, чтобы предлагать решения. Мама сразу принялась что-то исправлять, Конни советовала попробовать другие профессии, а брат с сестрой заявили, что мы можем собраться в комедийное трио. Конечно. Как будто все так просто.

Слезы струятся по моему лицу, и из груди вырывается сдавленный всхлип.

Алек тихо выдыхает и прижимает меня к себе. Вблизи он пахнет еще лучше, и я зажмуриваюсь, но это не способно остановить слезы. Одной рукой он обвивает меня за плечи, потом присоединяется вторая – и вот я уже окутана его сильными руками.

Что-то касается макушки. Наверное, подбородок. Алек проводит рукой по моим волосам, и по телу пробегает дрожь.

— Мне жаль, — снова говорит он. Голос приглушенный, будто говорит прямо в мои волосы и, Господи, поддерживает. Здесь, на террасе, во время свадебной вечеринки своей младшей сестры. — Черт, я даже не знаю, что сказать.

Слезы так же внезапно прекращаются, как и начались. Последние недели эмоции живут своей жизнью, словно извержение вулкана, за которым следует затишье. Я делаю шаг назад и слабо ему улыбаюсь.

— Все в порядке. Извини за это.

Алек качает головой. Между бровями образовывается складка, а взгляд становится серьезным и глубоким. Он поднимает руку, будто желая снова стереть слезы, но останавливается на полпути.

— Не извиняйся, — только и говорит он.

Я вытираю лицо.

— Я не так себе представляла этот вечер.

— Если Конни тебя увидит, скажем, что это от счастья.

Я выдавливаю улыбку.

— Немного несоразмерная реакция, тебе не кажется?

— Ты просто очень счастлива, — серьезно отвечает он. — В полном восторге. Могу подтвердить.

Я замечаю мокрое пятно и полоску туши на его рубашке. Стыд обжигает изнутри.

— Черт, — говорю я. — Я испачкала тебе рубашку. Прости. Я...

Алек отмахивается.

— Пустяки.

— Мне правда жаль.

— Забудь, — он смотрит на меня и хмурится. — Ты замерзла.

— Ох, — я только сейчас замечаю, что по рукам бегут мурашки, но ничего критичного.

Хотя он смотрит на мои плечи так, будто это личное оскорбление.

— Пойдем внутрь, — его рука зависает за спиной, едва касаясь поясницы.

Я делаю несколько шагов. Один из них выходит не очень уверенным, и я смеюсь, извиняясь.

— Прости. Я... я давно так не пила.

А может, вообще никогда.

Его голос становится глубже.

— Хочешь, поедем домой?

На секунду я позволяю этим словам проникнуть в меня. Позволяю представить, что в них сокрыто больше, чем есть на самом деле. Хотя это не мой дом. И не является таковым ни в каком из возможных смыслов.

— Да, — говорю я. — Если ты тоже готов уезжать?

Алек наклоняется ближе, и теплое дыхание касается моего уха.

— С того самого момента, как мы приехали.

Мы прощаемся с Конни, звоним Маку, чтобы тот подогнал машину. В лифте повисает молчание, и в нем есть что-то уютное. Даже когда я наклоняюсь, чтобы снова застегнуть ремешок на туфле, а он твердо и уверенно поддерживает меня, в этом есть какая-то нежная сила.

Жить с этим мужчиной будет огромной пыткой для моего воображения.

— Думаю, я закажу пиццу, — говорю я в машине. Откидываюсь на спинку и закрываю глаза, погружаясь в приятную темноту и ватную легкость в голове. — Вечность ее не ела.

Чья-то рука легко касается моей и раздается мужской смех.

— Я разберусь, — звучит баритон.

Я засыпаю, и только когда останавливаемся у дома на Верхнем Ист-Сайде, он аккуратно меня будит. Мак прощается, а мы с Алеком поднимаемся наверх.

Глаза тяжелеют.

Но в коридоре пахнет вкусно. Едой. Сыром. Хлебом. У двери в квартиру стоит стопка коробок с пиццей.

— Алек...

В его голосе слышится улыбка.

— Заказал по дороге.

— Ты заказал нам четыре пиццы?

— Не знал, какую ты любишь.

— Можно было спросить.

— Ты спала, — укоризненно замечает он.

Но в голосе слышится игривость, о существовании которой я раньше и не догадывалась.

Я подхватываю теплые коробки и захожу следом в квартиру. Катя сидит на диване. Они с Алеком разговаривают вполголоса, пока я раскладываю пиццу на кухне. Пепперони. Маргарита. Овощная. С мясом.