Чтение онлайн

Я не успеваю ответить. Он делает шаг ближе, и воздух рядом меняется. Становится гуще, теплее.

Пальцы тянутся к подолу мокрой футболки. Одно движение — и ткань уходит вверх, скользит по мышцам, обнажает грудь. Всё — медленно, спокойно. Без позы. Он настоящий. Голый по пояс. Горячий, как огонь.

Я замираю. Не потому что вижу тело — потому что чувствую: рядом хищник, и он больше не прячется.

Идеально вылепленное тело. Не из рекламы — из мира, где сила не позирует, а действует.

Широкие плечи. Чёткий рельеф пресса. Шрамы — не для вида, а как следы боя. Живые, неровные, настоящие.

На левой груди — тату. Волк. Тонкий силуэт, будто выжженный под кожей. Не украшение — знак. Метка.

Я отворачиваюсь. Резко. Словно прикоснулась к раскалённому.

— Твой отец не должен меня тут видеть, — выдыхаю, глядя в огонь. Языки пламени пляшут, обманчиво яркие. Но жар — не от них. От него.

— Моего отца тут нет, — слишком спокойно. Как будто это не имеет значения.

Он поднимает плед, не глядя на меня — будто всё уже видел. Бросает на колени — точно, уверенно.

— Укройся. Сними сама. Или мне помочь?

Голос ровный, но в нём ощущается твёрдость. Это не угроза, а факт. Он не приближается и не заглядывает под плед. Но воздух между нами накаляется. Он мог бы раздеть меня без спроса. Но пока он даёт мне выбор.

Пока.

Я кутаюсь, прячу руки, вжимаюсь в тепло. Пальцы дрожат. Плед шершавый, но надёжный.

Слова застревают в горле. Не от того, что нечего сказать. А потому что он — рядом. Совсем близко.

Он разворачивается. Оставляет пространство. Воздух между нами вибрирует, как натянутая до предела струна.

И я впервые не могу решить, что страшнее: убежать или остаться. Потому что в этом доме, в этой атмосфере тепла, в его голосе — безопаснее, чем я готова признать.

Я медлю. Вдыхаю глубже, чем нужно. Затем тянусь под плед, хватаюсь за подол мокрой майки, снимаю её. Потом — юбку.

Остаюсь в одном белье. Кутаюсь в плед, стараясь завернуться до подбородка, будто ткань способна защитить не только от холода.

Он подходит, не глядя, забирает мокрую одежду и молча уходит. Я остаюсь одна: треск камина, капли на коже, мысли, ускользающие, как вода сквозь пальцы.

Проходит пять минут или вечность. Сначала я чувствую запах какао — тёплого, молочного, с привкусом детства и маршмеллоу.

Он возвращается. Протягивает кружку. Пальцы касаются на миг. Его рука горячая. Моя всё ещё ледяная.

— Спасибо, — шепчу. Почти неслышно. Ему. Себе.

Он не отвечает. Просто садится рядом, не вплотную, но достаточно близко. Устраивается на меху, лицом к огню. Тепло от него ощущается сильнее, чем от пламени. Это тепло напоминает дикую природу — знакомую, пугающую и родную..

Я делаю глоток. Сладость и жар переплетаются. Всплывает воспоминание, словно забытый кадр из прошлого.

Первый в моей жизни костёр. Мы, самые младшие, сбились в кучки у огня. Кто-то жарил маршмеллоу, кто-то ловил искры, смеялся и визжал. Я бегала с девочками, падала, смеялась и пыхтела.

А он… Он сидел рядом с отцом. Ему было семь или восемь лет. Он выглядел невероятно серьёзным, даже гордым из-за синяка на скуле. Сидел так, будто уже знал, что станет вожаком. Я смотрела на него снизу вверх и восхищалась. Хотя тогда ещё не понимала, почему.

— Ты уже тогда был задирой, — усмехаюсь в кружку. Голос хриплый, но тёплый.

Он поворачивает голову, чуть хмурится.

— О чём ты? — спрашивает осторожно. Ни угрозы, ни раздражения — только внимательность.

— Первый костёр, — поднимаю глаза. — Мне было пять. Тебе семь. Сидел с синяком под глазом и таким видом, будто уже командуешь всей стаей.

Райн едва заметно усмехается.

— Может, и командовал, — бросает. Уголки губ дрогнули в улыбке — настоящей, той, что не для публики.

— Смотрел на нас, как на щенков, — продолжаю, прижимая ладони к кружке. — А сам весь в маршмеллоу. Помнишь?

Он поворачивается ближе. Отблески огня вычерчивают скулы, шею, плечи. Делают его почти нереальным — живым, но словно вышедшим из сна.

Он смотрит пристально, будто заново собирает моё прошлое по кусочкам, и произносит, тихо, с тенью улыбки:

— Помню тебя… косички, крик, запах дыма — тебя было много.

Он приближается медленно, не касаясь, но завоевывая пространство между нами — как хищник, чьё терпение страшнее прыжка. Запах — терпкий, тёплый, с примесью дыма и леса — оплетается вокруг, заставляя кожу помнить. Его губы почти касаются моих, а сердце уже сорвалось — бьётся в горле, в запястьях, в каждом дрожащем вдохе.

В тишине неожиданно раздается женский голос. Он звучит уверенно, с легкой тягучестью и раздраженной интонацией, знакомой до мурашек.

— А я тебе говорила, Оливер: сына нужно воспитывать, а не закрывать глаза! Эта девочка — не пара ему. Новенькая, да ещё и с прошлым, о котором мы ничего не знаем. Подумай сам…

Мы замираем оба, когда с крыльца доносится до боли знакомый голос женщины с площади — приглушённый.

Райн

Чёрт бы побрал эту стерву. Внутри всё сжимается. Волк рычит, вырывается — готов выйти, растерзать, заткнуть. Нас только что вырвали из самого важного — из того момента, когда Белла не отпрянула. Не оттолкнула.

Она приняла меня — моё дыхание, мой запах, меня самого. А теперь голос Рейчел.

Холодный, как лёд. Вязкий, как яд. Он просачивается сквозь дверь, обволакивает стены, вползает в комнату, как плесень. Она знает. Проклятье, знает, что я здесь не один. Что Белла со мной.

И всё же продолжает говорить. Громко, нарочито. Каждое слово — как гвоздь.

Отец слышит. Белла — тоже. И именно на это она рассчитывает.

— Селена воспитана. Уравновешенна. Сильная пара. Преданная, — льёт мёд голосом, которым травят. — Не то чтобы…

Пауза. Долгая. Ядовитая. Она не называет имени. Не бросается обвинениями. Но каждый, кто слышит — слышит главное. Это не просто намёк.

Сжимаю челюсть, но внутри — грохочет, злость стучит в виски и отдается в ладонях, будто вот-вот вырвется наружу.

Рейчел — хищница в шелке, воспитанная хладнокровно, привыкшая брать без спроса и держать мёртвой хваткой.