Чтение онлайн

— Что худшее может случиться? — спрашивает Боб.

Две сломанные ноги. Еще одна травма головы. Смерть. Бобу стоило бы подумать, прежде чем задавать — именно мне — прямой вопрос о возможном ужасном исходе. Я наклоняю голову и поднимаю брови. Боб понимает, что выбрал неправильную тактику, и исправляется:

— Единственный способ узнать, сможешь ли ты снова скакать верхом, это сесть в седло.

Неудача, затасканное ковбойское клише. Я качаю головой и вздыхаю.

— Пойдем. Попробуй. Мы можем ехать медленно и аккуратно. Мы останемся на зайчиковом склоне с детьми. Я буду придерживать тебя и все время буду с тобой.

— Боб, она не готова кататься на лыжах. Она может сломать ногу, — вмешивается мать.

Она стоит позади меня на кухне и моет посуду после завтрака. Она приготовила оладьи на пахте и сосиски. Странное ощущение: мать здесь, готовит завтрак для моей семьи. И так же странно слышать, что она встала на мою защиту и разделяет мое мнение. Но должна признать, ее оладьи восхитительны, а ее прямо выраженное беспокойство дает мне прекрасный предлог остаться дома, в пижаме. «Извини, мама говорит, мне нельзя».

— Ты ничего не сломаешь. Обещаю, я останусь с тобой, — убеждает Боб.

— Слишком скоро. Ты на меня давишь, — говорю я.

— На тебя нужно немножко надавить. Пойдем, я думаю, тебе это пойдет на пользу.

Лыжи пошли бы мне на пользу. Но даже если вычесть вероятность смерти или серьезной травмы, я все равно могу представить себя только в виде постоянно запутанного узла из лыж и ног. В моем воображении лыжи уезжают после каждого неуклюжего падения, у меня не получается балансировать на левой ноге на скользком склоне, когда я пытаюсь вставить правую ногу в крепление, и даже подумать страшно, чтобы балансировать на правой ноге и пытаться вставить совершенно непослушную левую ногу в крепление левой лыжи, носком вперед. Ни одна секунда этого действа не кажется мне удовольствием. И вряд ли это можно назвать катанием.

— Я не хочу.

— Помнишь, ведь это ты говорила, что хочешь покататься в этом году, — подначивает Боб.

— В этом сезоне, — поправляю его я. — Я хочу. И буду. Но не сегодня.

Он смотрит на меня, стоит подбоченившись и думает.

— Ладно, но ведь ты не можешь все время сидеть тут, как белка в дупле, — говорит он, подчеркнуто косясь на мою мать. — Тебе нужно вернуться ко всему, что ты делала обычно, к работе, лыжам. Мы затащим тебя на гору в этом сезоне, Сара.

— Отлично, — отвечаю я, зная, что он хочет как лучше. Но я скорее напугана, чем вдохновлена его энтузиазмом.

Боб прислоняет мои новые лыжи к кухонному столу напротив моего обычного места — возможно, чтобы я смотрела на них и понимала, чего лишаюсь из-за своего отказа. Я целую Боба и детей на прощание, желаю им веселого и нетравматичного дня и слушаю, как они, выходя, шуршат спортивными нейлоновыми штанами и топочут тяжелыми ботинками.

Услышав шум отъезжающей машины, я вздыхаю и готовлюсь провести спокойное утро за чтением. Я ищу то место, где оторвалась от страницы, читаю пару слов и смотрю через стол на блестящие новенькие лыжи. «Хватит на меня пялиться. Сегодня мы никуда не идем». Я читаю еще пару слов. Мать гремит посудой и сковородками в раковине. Я не могу сосредоточиться. Мне нужно выпить кофе.

Я купила Бобу на Рождество новую кофеварку, «Импресса S9 уан тач», лучшую из лучших, вершину линии машин для капучино, мокко латте и латте макиато. Она безумно дорогая, так что это была не слишком разумная покупка в нынешней финансовой ситуации, но я не смогла удержаться. После нажатия всего одной кнопки на полированной поверхности из нержавейки «Импресса» мелет зерна, взбивает молоко и варит кофе ровно желаемой температуры, объема и крепости. Она автоматически чистится, считается самой тихой из доступных на рынке кофеварок и чудно смотрится на кухонной стойке. Она как идеальный ребенок — хорошо воспитанный и образованный, — делает именно то, чего мы хотим, убирает за собой, даже когда ее не просят, и не приносит ничего, кроме радости.

Мы с Бобом вчера по-идиотски перепили кофе. Я ходила по малой нужде по меньшей мере дюжину раз, включая три раза на необходимых заправках по пути до Кортленда (Боб был готов надеть на меня подгузник), и лежала с открытыми глазами, чувствуя, как кофеин все еще бродит по жилам, не в силах унять сумбурные мысли еще несколько часов после того, как должна была крепко спать. Но оно того стоило.

Поскольку мы оба не могли перенести выходных без нашего нового детища, то привезли «Импрессу» с собой в Вермонт. Но к сожалению, забыли привезти кофе в зернах, а ближайший магазин, который продает кофе, достойный прикосновения «Импрессы», находится в Сент-Джонсбери, в двадцати милях к югу. И поэтому, при том, как я хочу выпить еще один великолепный латте макиато и вдохнуть богатый и успокаивающий аромат, растекающийся по всему дому, сегодня утром самый быстрый путь к чашке кофе (и облегчению кофеин-абстинентной головной боли, шурупами ввинчивающейся в мои виски) — это съездить в кафе «Би-энд-Си».

— Мама! — кричу я через правое плечо в кухню за моей спиной, где она моет посуду. — Можешь съездить в «Би-энд-Си» и привезти мне большой обезжиренный латте?

Мать приехала за нами вчера вечером на своем «фольксвагене», чтобы у нас была под рукой машина, когда Боб уедет на неделю.

— Это в деревне?

— Да.

Здесь все в деревне. В Кортленде всего один светофор, а несколько проселочных дорог ведут или в деревню, или в горы, или на шоссе. А сама деревня — лишь короткий отрезок Мейн-стрит, усеянный в основном семейными лавочками, продающими лоскутные одеяла, чеддер, помадку и кленовый сироп. Кроме того, в деревне имеется магазин спорттоваров, единственная заправка, церковь, библиотека, пара ресторанов, художественная галерея и кафе «Би-энд-Си». Моя мать пробыла здесь меньше суток, но уже вроде освоилась, даже без навигатора Боба. Кафе смог бы найти и пятилетний ребенок. Черт, даже тридцатисемилетняя тетка с синдромом игнорирования левой стороны, наверное, смогла бы доехать без происшествий в деревню и обратно.

— С тобой без меня все будет в порядке? — спрашивает мать.

— Все будет со мной хорошо. Это же всего несколько минут.

Она мнется, сомневаясь.

— Я читаю газету. Линус спит. Все со мной будет в порядке.

— Ладно, — говорит мать, — я скоро вернусь.

Я слышу, как закрывается дверь, а потом ее машина отъезжает от дома. Я улыбаюсь, зная, что получу истекающий паром горячий стакан с кофе через несколько минут. И через те же самые несколько минут Чарли и Люси, вероятно, начнут дневное занятие, а Боб поедет на подъемнике на вершину горы. К своему удивлению, я не чувствую ни малейших признаков зависти. Вид с Маунт-Кортленд на заиндевелые верхушки деревьев, величественные Зеленые горы, скованные льдом озера и холмистую долину внизу поражает воображение. Омытый светом раннего утра, весь мир с вершины кажется тихим, мирным и спокойным. Роскошным. Я попаду туда. Непременно.

Но сейчас, пока Линус спит, а все остальные уехали, тихо, мирно и спокойно и здесь. Я смотрю на улицу через раздвижные стеклянные двери, выходящие во двор, — три акра просторного луга, упирающегося в заповедный лес. Зигзаг следов какого-то животного — возможно, оленя — пятнает в остальном нетронутое ровное покрывало снега. Здесь нет забора, не допускающего на участок диких животных, или ограждающего детей от мира, или перегораживающего панораму. Дом ближайших соседей можно увидеть только от входной двери и только когда опадают все листья с кленов. Жизнь здесь уединенная, спокойная, просторная. Роскошная.

Я читаю эту газету уже шесть дней. Теперь я добралась до раздела «Воскресный бизнес» — последнего. Аллилуйя. Если совсем уж начистоту — я не прочитала каждое слово в каждом предыдущем разделе. Я прочитала большую часть статей на первых полосах, и это заняло все воскресенье и большую часть понедельника. Колонки плотные и трудные для восприятия, они обычно посвящены событиям национального и международного масштаба, нищете, коррупции, катастрофам и политике перекладывания ответственности. После прочтения я чувствую, что нашпигована информацией, но необязательно — что потратила силы не зря.