Чтение онлайн

Он носил клеймо. И это стало его оправданием для убийства.

— Айтал... он мертв. Что нам теперь...? — отстраненно прошептал темноволосый арбитр, косясь на безвольно лежащее тело.

Айтал, единственный, кто не соскочил со стула, продолжил сидеть с видом полного безразличия. Мужчина кинул взгляд на тело в углу, перевел его на Борзова, который стоял, сжав кулаки, сам, кажется, шокированный собственной силой. Каратель убил главу клана. Это могло обернуться для него огромной проблемой.

Но старый арбитр только пожал плечами.

— Он тоже был преступником. Его в любом случае ждала гибель. Он использовал запрещенный артефакт. И единственное, что плохо... нам придется искать того, на ком был этот артефакт, самостоятельно. С помощью карателей, естественно.

Мужчина, командир карателей, суровый и непоколебимый, шагнул вперед.

— Мы в любом случае оказали бы свою поддержку. Мой человек ни в чем не виноват. Если глава клана оказался настолько слабым оборотнем, не способным выдержать удар карателя... значит, это не глава клана. Это просто подделка. Настоящий альфа от такой херни не умрет.

Его слова, грубые и безапелляционные, заставили присутствующих закивать. Логика была жестокой и простой. Сириус крепче прижал меня к себе и выругался сквозь плотно сжатые зубы:

— Блядь...

Игнат продолжал трястись в руках Тимофея, кидая вокруг жалостливые взгляды. И только сейчас я обратила внимание на Агастуса.

Он стоял, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Его лицо было бледным, а взгляд – пустым, устремленным в одну точку. И тут я шокированно заметила, что моя мама стоит рядом с ним, ее рука лежала на его плече, словно удерживая его от какого-то необдуманного шага.

Моя мама... сильная женщина, даже сейчас, опираясь на трость, она была опорой для моего брата. Для чужого ей человека… Того, кто мог отобрать меня у нее. Но для её доброго сердца - он тоже был ребенком. Парнем, что часть жизни света белого не видел…

И тут мой взгляд уловил движение за ее спиной. Прямо за ней, почти вплотную к ней и Агастусу, стоял рыжий старейшина из свиты Сириуса. Мужчина в возрасте, с темно-медными волосами, в которых поблескивала седина. Он стоял слишком близко, как приличия не позволяли. Был напряжен, его поза говорила о готовности к защите.

Никто из других старейшин Бестужева не покинул своих мест, все сидели с каменными лицами. А он – стоял. Странный он какой-то... Зачем? Брат и так ее защитит... — мелькнула у меня мысль, но у меня не было сил ее развить.

— Продолжим, — голос Айтала вернул всех к реальности. — Игнат, я задам тебе еще два вопроса, на которые ты должен ответить честно. Помнишь об этом?

Игнат кивнул, его трясущаяся, почерневшая рука выглядела ужасающе. По его лицу, залитому потом и слезами, было видно, что ему адски больно. И мне на миг стало его жаль. Всего на краткий миг. Жаль это сломленное, жалкое существо.

— Отлично, — Айтал хлопнул в ладоши, и звук эхом разнесся по залу. — Что ты собирался делать с Майей Громовой, если бы она сняла с тебя печать?

Глаза Игната расширились. Он затрясся, кидая опасливые взгляды сначала на меня, потом на Агастуса. Но самая страшная его проблема была не в нас. Ее олицетворял Тимофей Борзов, который держал его с таким видом, будто вот-вот разорвет на куски.

У карателя тряслась верхняя губа, а брови были сведены на переносице. Взгляд был полон бешеного огня.

Игнат открыл рот, попытался говорить, но вовремя остановился, тяжело вдыхая.

— Я... я хотел убить ее... Оставлять в живых было бесполезно. Мы к тому моменту уже всех «похоронили». К кому она, к черту, была бы нужна? Никто бы ее не искал. Могилка... осталась. Черт бы с ней, прикопали бы ее туда... А! Больно!

Борзов трахнул его головой о поверхность стола и прорычал, обдавая его лицо дыханием.

— Закрой пасть, мразь!

— И последний вопрос, — Айтал говорил медленно, растягивая слова. — Почему ты так долго держал в подвале своего племянника? Не проще ли было его убить?

— Он не хотел снимать с меня печать! Я и не думал, что девка живая осталась! Мы на нее собак спустили, когда она в лес драпала... а она, сука, выжила! Собаки вернулись все в крови, мы думали, она померла где-то и черт бы с ней... но она, сука, выжила! Только он мог снять с меня печать! Только кровь от крови... — он задохнулся, глотая воздух.

— Я хотел эту силу! Мой брат... Он же вообще бездарный был! Черт бы его побрал, даже сдох, и то мне палки в колеса ставит! Он отнял у меня все! Понимаете? Все отнял! Машку мою отнял! Мы любили друг друга и были бы счастливы, но нет! Он увел ее у меня! А потом у него и дар проснулся как нельзя кстати! Отец хотел мне передать место главы! Мне! Я достойный этого! Я столько трудился и старался! А заслужил что? Побывать на свадьбе брата с моей любимой женщиной, которая даже взглянуть на меня не хотела! Заслужил печать, закрывающую мой дар! И смотреть на то, как в доме, который по праву должен быть моим, и на кресле, который по праву должен быть моим, сидит мой брат! И как женщина, которую я любил, которую я выбрал себе... я выиграл ее у родителей! Я столько сил приложил, чтобы она была со мной! А она под крыло к моему брату сбежала, защиты просить!

Он скатился в истерику, рыдая и захлебываясь собственными словами. То, что Игнат был влюблен в нашу мать... Этого не знал никто. Даже Агастус выпучил на него глаза в полном неверии.

Машку...

В моей памяти всплыл образ матери. Хрупкая темноволосая брюнетка с холодными серыми глазами, которые всегда светились теплом, когда она смотрела на отца. Я помнила, как он трепетно и нежно относился к ней, как она тянулась к нему.

Для отца мама всегда была его «маленькой девочкой». Она не вписывалась в образ жены главного арбитра. Ее шорты, джинсовые куртки, вечно перепачканные краской майки, полуразвалившиеся пучки на голове, собранные чем придется – от шнура от зарядки до пояса от халата.

Темные вьющиеся, непослушные кудри, лезущие во все стороны. У Агастуса волосы слегка вились. Но её упрямая грива с маленькими упругими кольцами никому не передалась…

Мама была веселой, нежной и такой же хулиганкой, как и Гас когда подростком был. Когда отец отчитывал его за ночные кутежи, побеги из дома, сигареты и пиво, мама лишь закатывала глаза.

А однажды сказала: «А покажешь ему свой байк, на котором меня катаешь?»Отец тогда покрылся красными пятнами и тихо проговорил: «Дорогая, мы поговорим в спальне». А она задорно ухмыльнулась, подняла подбородок и показала ему язык, чем еще больше его разозлила.

Этот человек... этот жалкий, завистливый ублюдок... отнял у меня детство. Отнял у меня родителей. У моего брата – годы жизни. Он не заслуживал прощения. Я никогда его не прощу. Но и смерти я ему не желала. То, что случилось дальше, было страшнее.

— Что ж, действие кольца снято, — объявил Айтал. — Ответь на один вопрос честно, уже без силы кольца.

— Отвечу... — прошептал Игнат, обессилено обмякнув.

— Кто-нибудь хочет задать вопрос? — спросил старый арбитр.

И тут заговорил мой брат. Он склонил голову на бок, его взгляд был пустым и бездонным.