Чтение онлайн

— А как закрутилась пружина?

— Я ее закрутил.

— А откуда у тебя силы для этого?

— От еды.

— Но еда появилась только благодаря солнечному свету.

Впоследствии Ричард Фейнман получит Нобелевскую премию, но тогда, в детстве, именно отец открыл для него мир вопросов.

Он даже побуждал сына подвергать сомнению титулы и награды. Указав на фотографию папы римского в газете, отец спросил Ричарда: «Вот стоит один человек, а все остальные ему кланяются. В чем же разница?» И отец — торговец униформой — заметил: «Вся разница заключается в шапке, которая на нем надета» [65] .

Со временем эта привычка укоренилась. Однажды мальчик играл с игрушечным вагончиком, в котором лежал шарик.

— Слушай, пап, я кое-что заметил. Когда я тяну вагончик, шарик катится к его задней стенке. Когда же я вдруг резко останавливаюсь, то шарик катится к передней стенке вагона. Почему это происходит?

— Этого не знает никто, — сказал отец. — Основной принцип состоит в том, что движущееся тело стремится продолжать свое движение, а покоящееся тело стремится оставаться в покое, если только его сильно не толкнуть. Эта тенденция называется инерцией, но никто не знает, почему она имеет место [66] .

Фейнману особенно запомнилось, что отец не просто ответил, не просто дал явлению название, а помог сыну понять суть. Более того, он приоткрыл таинственную сторону предмета — загадку, разгадку которой Ричард будет искать всю жизнь.

Спрашивая, мы получаем ответы, а ответы порождают новые вопросы. От незнания мы приходим к знанию, а в конечном счете — к истине. Вот почему так важно усвоить: глупых вопросов не бывает. Ведь человек становится умным, только задавая вопросы. И чем они дерзновенней и настойчивей, тем лучше.

Мы должны задавать вопросы в молодости, но и в старости, после обретения власти и знаний, важно сохранять смирение, чтобы продолжать спрашивать. Марк Аврелий отмечал, что Антонин Пий, его предшественник на императорском троне и наставник в течение двадцати лет, проводил «во время совещаний расследование тщательное и притом до конца, без спешки закончить дело» [67] .

Человек, у которого, казалось бы, должны быть все ответы, которому положено принимать все важные решения, сам задавал множество вопросов — как подобает каждому из нас.

Мы спрашиваем. Нас спрашивают. Бесконечный цикл познания и открытий.

Годы спустя, когда Фейнман приехал домой на каникулы из Массачусетского технологического института, вопрос нашелся и у отца.

— Теперь, когда ты во всем этом разбираешься, — сказал он, — я хочу задать тебе один вопрос, который всегда меня занимал и который я никак не мог понять. Я понимаю, что при переходе атома из одного состояния в другое он испускает частицу света, называемую фотоном. Находится ли этот фотон в атоме заранее?

— Нет, — ответил Фейнман, — заранее этого фотона там нет.

— Что ж, — сказал отец, явно не удовлетворенный ответом, — тогда откуда же он берется? Как он выходит?

Тут-то и оказалось, что университетского образования гения недостаточно. Фейнману пришлось уйти и подумать, как лучше объяснить физику своему все еще любознательному отцу [68] .

Когда в 1864 году Сэмюэль Скаддер пришел на собеседование к гарвардскому профессору Луи Агассису, он, вероятно, ожидал, что великий биолог проверит его знания или предложит сложную задачу.

Поначалу Агассис убедился, что Скаддер знает греческий и латынь в достаточном объеме, чтобы работать с классификацией. Он задал несколько вопросов о новейших исследованиях, поинтересовался, много ли кандидат читает, и с удовольствием узнал, что Скаддер занимался фехтованием.

Но затем собеседование приняло неожиданный оборот. Агассис достал из банки со спиртом мертвую рыбу и положил ее на жестяной лоток перед Скаддером.

— Смотрите на рыбу, — сказал он и вышел из комнаты.

Долго ли можно смотреть на рыбу? Шли часы, Скаддер боролся со скукой. Он брал ее в руки, переворачивал, залезал пальцами ей в глотку. Агассис все не появлялся. Скаддер начал пересчитывать чешуйки. Потом зарисовал рыбу.

Вернувшись, Агассис не был впечатлен.

— Вы смотрели недостаточно внимательно, — заявил он. — Вы не заметили даже одну из самых явных особенностей, которая столь же на виду, как и сама рыба. Смотрите еще, смотрите еще!

И он ушел.

На следующий день после обеда сцена повторилась.

— Ну что, теперь видите? — спросил Агассис.

— Нет, — ответил Скаддер. — Уверен, что нет, но теперь понимаю, как мало замечал прежде.

Прошел еще один день, и Скаддер подумал: возможно, он что-то нашел.

— Может быть, вы имеете в виду, — спросил он Агассиса, — что у рыбы симметричные стороны с парными органами?

— Это верно, это верно! — ответил биолог. — Но это не все; продолжайте.

Скаддер провел с этой рыбой три дня, рассматривать что-либо другое ему запретили. Профессор сказал лишь: «Смотрите, смотрите, смотрите».

Так что же в итоге открыл Скаддер?

Ровным счетом ничего. Как объяснял сам Скаддер, это был более глубокий урок — возможно, самый важный в его научной карьере: сила сосредоточенности. Важность того, чтобы смотреть — пристально, самозабвенно и неотрывно — на нечто столь простое и обыденное, как рыба, чтобы по-настоящему увидеть ее. «Это был урок, влияние которого сказалось на всех последующих исследованиях; наследие, оставленное мне профессором, — как он оставлял его многим другим, — бесценное наследие, которое нельзя купить и с которым невозможно расстаться».

Сосредоточенность — навык, на котором зиждется мудрость. И речь не о паре минут, а о днях, месяцах и даже годах. Чтобы столь долго смотреть на рыбу, не отвлекаясь, требуются особое терпение и решимость — необходимые качества, если вы хотите посвятить жизнь биологии.

Концентрация и готовность отдавать время — обязательные условия любой работы. «Чтобы заниматься физикой по-настоящему, — объяснял Фейнман, — нужны цельные отрезки времени… нужна предельная концентрация».

И это касается не только физики. Говорили, что великий Джим Браун порой выглядел на футбольном поле отчужденно, будто витал в облаках [69] . Позднее он объяснял писателю Алексу Хейли, что все было как раз наоборот: «Я был предельно сосредоточен».