Музыкальная классика в мифотворчестве советской эпохи
Шрифт:
Можно предположить, что невысокая художественная оценка «вокального» Бетховена Пшибышевским отражает реальный рейтинг его сочинений у советского слушателя. Подтверждением этого является то, что попытки выдвинуть «Фиделио» на передний план советской культуры не удались. Идеологизированный спектакль Комиссаржевского до середины 1950-х годов 769 оставался единственным обращением советских театров к этому названию, невзирая на высокую репутацию самого сочинения в учебной литературе и трудах по истории музыки, а также призывы музыкально-критической прессы к постановке этого сочинения 770 . Сочинение Бетховена, так и не ставшее популярным за пределами германоязычного мира, не могло сыграть сколько-нибудь значительной роли в создании бетховенского мифа в России 771 .
769
Когда к нему вновь попробуют вернуться столичные театры (ГАБТ, 1954; МАЛЕГОТ, 1958).
770
См., например, брошюру И. Соллертинского, в которой он утверждает, что опера по инициативе самого Ленина уже была однажды поставлена в Большом театре в 1919 г. (что не соответствует действительности), мотивируя этим необходимость вернуть ее в репертуар советских театров (Соллертинский И.И. «Фиделио» Бетховена. Л., 1940. С. 6).
771
Напротив, в австро-немецкой культуре «политическая репутация» «Фиделио» имеет длительную историю. Так, например, в Вене опера исполнялась как к именинам императора Франца-Иосифа I 7 октября 1907 г., так и ко дню рождения Гитлера 20 апреля 1940 г., а в 1938 г. по тому же поводу – в Аахене под управлением Г. фон Караяна. Ее торжественное представление состоялось в Венской Staatsoper через две недели после аншлюса Австрии – 27 марта 1938 г. – к приезду в Австрию Геринга, посетившего спектакль. Венский музыкальный критик и композитор Фридрих Бауэр в газете «Венский наблюдатель» так прокомментировал символический смысл состоявшегося спектакля: «Победный финал “Фиделио” есть пророчество, предчувствие, можно даже сказать предвосхищение выступления наций немецкого рейха в ХХ веке. <…> Вместе с событиями пьесы снова были пережиты отдельные этапы и окончательная победа национал-социалистической революции. Это был возвышающий праздник освобождения, богослужение в благодарность творцу, который одарил нас, маленьких, бедных, измученных людей гением фюрера (Bayer F. Generalfeldmarschall G"oring in der Staatsoper. Цит. по: Schlesinger R. «Heil, Mozart!»: Die Funktion des Opernbetriebs im deutschen Faschismus nebst einer musiksoziologischen Entr"atselung der Oper als Kunstform. Dyplomarbeit. Wien, 1991. S. 44). Послевоенное возобновление спектаклей разрушенной Staatsoper в здании Theater an der Wien вновь началось спектаклем «Фиделио». Аналогично, для открытия венской Staatsoper после ее восстановления и ухода войск союзнической коалиции осенью 1955 г. был использован все тот же «безразмерный» в своих смыслах и политически безотказный художественный символ.
Возможно, что именно слушательскую ситуацию отражают и другие негативные отзывы Пшибышевского о позднем, сложном по стилистике, эзотеричном по смыслам творчестве Бетховена. Недаром эту оценку «позднего» Бетховена, при всех ее крайностях, разделяли и менее радикальные критики:
Сочинения последнего периода творчества Бетховена носят несколько иной характер, чем им предшествовавшие. Они становятся все более отвлеченными, «философскими», мысль в них довлеет над чувством, диалектичность построения и связанная с ней сонатная форма ослабляется, появляются элементы импровизационности, расширяется использование вариационных форм и полифонической техники 772 .
772
Вайнкоп Ю. Бетховен и его творчество. С. 14.
Но хотя прямолинейность оценок предшествующего десятилетия к середине 1930-х явно приглушена, смысл их принципиально не изменился. В более мягкой, чем у Пшибышевского, формулировке сквозит рожденная еще в предшествующее десятилетие убежденность в том, что простота формы влечет за собой глубину содержания, а техническое совершенство стиля чревато утратой истинного смысла.
Дело же, как поясняет, Ю. Вайнкоп, заключается не в глухоте Бетховена, как, впрочем, и не в его увлечении полифонией, вопреки мнению «зарубежных музыковедов»:
Глухая реакция <…> сломила не одного Бетховена. Лучшие представители буржуазно-революционной идеологии в Германии капитулировали перед гнусной действительностью, заблудившись в дебрях абстракции и идеализма. К ним принадлежал и Бетховен. <…> Если раньше он противопоставлял себя действительности и боролся с ней, то теперь он спасается от нее, не замечая того трагического обстоятельства, что, лишая свою музыку элементов борьбы и действительности, он тем самым сближает ее с той действительностью, от которой пытается бежать 773 .
773
Там же. С. 14 – 15.
И даже Девятая симфония не избежала влияния этой «капитуляции»:
Последней героической в своей напряженности попыткой Бетховена утвердить мир буржуазно-революционной идеологии является девятая симфония, первая часть которой принадлежит к лучшему из того, что создал Бетховен. Менее удался ему финал этой симфонии <…>, долженствующий завершить стремление Бетховена к воссоединению творящей личности с ликующими народными массами 774 .
774
Там же. С. 15.
Интерпретация Девятой в рамках этих эстетических воззрений превращалась в казус, требующий дополнительного разъяснения. Во-первых, в контексте позднего творчества Бетховена Девятая подпадала под подозрение в формализме. Этот возможный упрек приходилось отводить:
В третьем периоде – в последние годы жизни Бетховена (1812 – 1827) – характер его творчества существенно меняется. Обычно принято противопоставлять этот период годам расцвета Бетховена и считать, что в последние годы он целиком отказывается от лучших своих завоеваний, подпадая под влияние реакции. Нужно, однако, помнить, что именно в последние годы создана девятая симфония – произведение, которое суммирует и с наибольшей силой показывает лучшие стороны Бетховена. Нужно также не закрывать глаза на то, что даже в произведениях среднего периода (третья, пятая симфония) отражены глубокие противоречия творческого метода Бетховена – противоречия, которые значительно вырастают и ведут к качественным изменениям в произведениях последних лет 775 .
775
Там же. С. 24 – 25.
Сложность стиля, грандиозность и необычность формы, протяженность и масштабность звучания оставляли открытым вопрос о демократичности последней симфонии Бетховена – как и вопрос о «доступности» других его поздних сочинений.
Подобного рода оценки серьезно омрачали репутацию Бетховена и, в особенности, его позднего творчества. Подхватываемые даже в провинции, они получили широкое распространение в популяризаторской литературе:
Однако под давлением политической атмосферы и всякого рода лишений и невзгод Бетховен в конце концов бежит от действительности в мир личных переживаний, отвлеченных идей и мечтаний. <…> Тяжелый пресс реакции в Германии задушил все молодые революционные порывы лучших людей того времени, задушил и Бетховена 776 .
776
Брумберг Е.В. Бетховен. Ростов-на-Дону, 1935. Брумберг Ефим Вениаминович (1895 – 1944) – музыковед. В 1924 г. окончил Ленинградскую консерваторию (композиция – М.О. Штейнберг). С 1924 г. преподаватель истории музыки в музтехникуме Ростова-на-Дону, редактор радиокомитета, лектор, муз. критик. С 1936 г. в Москве – редактор Музгиза. Автор рецензий и монографических брошюр о западных композиторах-классиках.
К середине 1930-х годов тезис об ущербности позднего творчества, о «бегстве» Бетховена в религию, в индивидуализм – и не под влиянием болезни, а под «гнетом реакции» вполне укореняется:
При все возрастающем техническом и формальном мастерстве идейные замыслы Бетховена все более суживаются. Уменьшаются масштабы, напряженность и динамика мыслей и эмоций. В ряде произведений позднего Бетховена преобладают узко-личные переживания, созерцательность. Известное место занимают мотивы религиозной мистики 777 .
777
Шавердян А. Симфонии Бетховена. С. 26.
Под ударом оказывается репутация «главного» сочинения Бетховена, созданного в поздний период, – Девятой симфонии. Возникает вопрос, что же она такое – еще одно свидетельство «капитуляции» гения или
<…> последний героический порыв бетховенской революционной воли, последняя борьба с миром гнета и насилия <…> 778 ?
II.9. Приключения Девятой в России
Отношение русского общества к Девятой симфонии Бетховена с момента первого знакомства с ней было далеко не однозначным. Разброс мнений простирался от брезгливого неприятия моцартианца А.Д. Улыбышева 779 , писавшего о «несоразмерном сочинении, безобразном чудовище» («une oeuvre d'emesur'ee, monstrum horrendum») – он особо обращал внимание на финал, где происходят «черновые отбрасывания перед публикой» музыкальных тем 780 , – до панегирика «кучкиста» Ц.А. Кюи, видевшего в Девятой «одно из колоссальнейших произведений человеческого гения, нечто вроде египетских пирамид, вроде римского Колизея» 781 .
778
Брумберг Е.В. Бетховен. С. 13.
779
Прославившегося своим классическим трудом «Nouvelle biographie de Mozart» в 3 томах (М., 1843), изданном позже в русском переводе М.И. Чайковского под названием «Русская биография Моцарта» (М., 1890). На его страницах Улыбышев уже уделил место критике Бетховена, подробно развитой в его книге «Бетховен, его критики и толкователи» (Oulibichef A.D. Beethoven, ses critiques et ses glossateurs. Paris; Leipzig, 1857).
780
Цит. по: Кремлев Ю. Русская мысль о музыке. Очерки истории русской музыкальной критики и эстетики в XIX веке: В 3 т. Т. 3. 1881 – 1894. С. 107.
781
Цит. по: Там же.
Болевую точку этих разногласий сумел точно определить Чайковский, уклонявшийся от публичной оценки Девятой как сочинения, относящегося к не любимому им последнему периоду творчества немецкого классика. В прессе он говорил об эзотеричности поздних высказываний Бетховена, их принципиальной закрытости для широкой публики:
Что бы ни говорили фанатические поклонники Бетховена, а сочинения этого музыкального гения, относящиеся к последнему периоду его композиторской деятельности, никогда не будут вполне доступны пониманию даже компетентной музыкальной публики <…>. Красоты произведений подобного рода раскрываются для нас только при таком близком ознакомлении с ними, которого нельзя предположить в обыкновенном, хотя бы и чутком к музыке слушателе… 782
782
Чайковский П.И. Музыкальные фельетоны и заметки (1868 – 1876 гг.). С прилож. портр., автобиогр. описания путешествия за границу в 1888 г. и предисл. Г.А. Лароша. М., 1898. С. 262.
В дневниках же, не предназначенных для постороннего глаза, композитор признавался:
<…> в Бетховене я люблю средний период, иногда первый, но, в сущности, ненавижу последний <…> 783
Его ближайший друг, один из влиятельнейших критиков этого периода, Г.А. Ларош писал, имея в виду прежде всего Девятую симфонию (в финале которой обнаруживал «сомнительное голосоведение, сбивающееся на гомофонию, страшно высокие ноты, плохую звучность, общие места, заурядность, избитость музыкальных тем»):
783
Дневники П.И. Чайковского. 1873 – 1891 / Подгот. к печати И.И. Чайковским. Предисл. С. Чемоданова. Примеч. Н.Т. Жегина. М.; Пг., 1923.