Чтение онлайн

И вот в один из таких, казалось бы, идиллических дней, Лис неожиданно предложил показать мне, где именно, на каком именно склоне, под каким камнем рождается та самая, особенная, строптивая мята.

Мы углубились в лес. Свет здесь был изумрудным, жидким и таинственным, он пробивался сквозь кружево листвы и ложился на землю дрожащими пятнами. Воздух пах хвоей, влажной землей, грибами и чем-то неуловимо цветущим и горьким. Я шла за ним, глядя на его широкую спину, на то, как ловко и бесшумно он обходит корни и камни, и чувствовала, как что-то старое, колючее и настороженное во мне потихоньку тает, словно утренний иней под первыми лучами солнца.

— Вот, — он остановился у небольшой, скрытой от посторонних глаз поляны, залитой лучами солнца. — Смотри.

Поляна была покрыта низкорослым, стелющимся кустарником с мелкими, почти серебристыми от опушки листочками. Он сорвал один, нежно растер между большим и указательным пальцами и поднес к моему носу. Аромат ударил в голову, свежий, ослепительный и холодный, как удар стали, с горьковатой, пьянящей пряностью где-то на послевкусии. Это был не просто запах мяты. Это был запах утреннего ветра, голых скал, свободы и его, Лиса.

— Красиво, — выдохнула я, сама не зная, говорю ли я о поляне, о мяте или о том, как свет ложится на его суровое, сосредоточенное лицо.

Он встретил мой взгляд, и в его глазах, обычно таких закрытых и недоверчивых, что-то дрогнуло, пошатнулось. В них мелькнула какая-то глубокая, неуверенная нежность. Его губы чуть приоткрылись. Казалось, вот-вот, секунда, и он скажет что-то важное, то, что переломит ход всей нашей странной войны.

Но в этот самый миг из-за густых зарослей папоротника раздался оглушительный треск ломающихся веток, и на поляну, фыркая, роя землю клыками и сверкая маленькими, полными слепой ярости глазками, вывалился огромный, разъяренный секач.

Время замедлилось, стало вязким и тягучим, как мед. Я застыла на месте, парализованная животным страхом, который сковал все мышцы. Кабан, увидев нас, издал короткий, визгливый рев и, не раздумывая, сделал разгон в мою сторону.

И тогда Лис среагировал. Не думал, а среагировал — молниеносно и безошибочно. Он не оттолкнул меня в сторону, а резко, почти падая, шагнул вперед, оказавшись живым щитом между мной и несущимся разъяренным зверем. Он издал низкий, гортанный, первобытный крик, ударив себя кулаком в грудь — звук, полный такой дикой, древней мощи и вызова, что у меня по спине побежали ледяные мурашки.

Кабан, огорошенный этим неожиданным поведением двуногого, на мгновение замер в нерешительности. Этого мгновения хватило. Лис, не сводя с него глаз, нагнулся, схватил валявшуюся под ногами толстую сухую палку и метнул ее точно в морду животному. Тот взвизгнул от неожиданной боли и ярости и ринулся уже прямо на него.

Все произошло за какие-то секунды. Лис успел увернуться от первого слепого удара, но острый, как бритва, клык все же зацепил его плечо, порвав рубаху и оставив на смуглой коже короткую, но глубокую алую полосу. Он не вскрикнул, лишь резко, с присвистом выдохнул воздух. Кабан, не добившись своего, фыркнул, развернулся и, ломая кусты, с тем же свирепым визгом скрылся в чаще.

Тишина, наступившая после, была оглушительной. Я стояла, дрожа, не в силах пошевелиться. Лис повернулся ко мне. Его лицо было бледным, но взгляд — ясным и сосредоточенным.

— Целa? — голос был хриплым.

Я смогла лишь кивнуть, судорожно глотая воздух. Потом мой взгляд упал на его плечо. Кровь обильно проступала сквозь разорванную ткань и уже заструилась по руке.

— Вы ранены!

— Пустяк, — отмахнулся он, но я уже подбежала к нему.

— Пустяк? Да вы истекаете кровью!

Не думая, сорвала с подола своего платья длинную полосу чистой ткани. Мои пальцы дрожали, когда я прижимала ее к его горячей ране. Он не сопротивлялся, стоял неподвижно, и я чувствовала под пальцами жар его кожи, твердую мускулатуру плеча. Так близко я к нему еще не была. Он пах солнцем, лесом, мятой и чем-то еще, сугубо мужским, диким, тревожащим и сладко манящим.

— Спасибо, — прошептала, наконец подняв на него глаза. — Вы… вы могли бы просто отпрыгнуть. Спасти себя.

Он смотрел на меня с таким странным выражением — смесью боли, недоумения и чего-то нежного, беззащитного, чего раньше в нем не видела.

— И оставить тебя на растерзание этому борову? — попытался улыбнуться, но получилось скорее гримасп, исказившая его лицо. — Не в моих правилах, графинюшка. Совсем не в моих правилах.

Я завязывала повязку, и наши пальцы ненадолго встретились — его, грубые и исчерченные мелкими шрамами, и мои, еще не утратившие последние следы столичной ухоженности. И между ними проскочила искра — не метафорическая, а самая что ни на есть настоящая, сухая и жгучая. Мы оба вздрогнули и отшатнулись, будто обожженные, словно это простое прикосновение было опаснее клыка разъяренного кабана.

Взгляд Лиса, всегда такой уверенный и насмешливый, потемнел, стал глубоким и непроницаемым, как ночное небо над самыми дикими горами. И в его глубине я прочитала ту же растерянность, то же смятение, что бушевало и во мне. Та самая стена недоверия и предубеждения, что стояла между нами с первого дня, не рухнула, нет. Но она дала первую, зияющую трещину. И сквозь нее, обжигая и ослепляя, пробивалось что-то новое, хрупкое, пугающее и до невозможности прекрасное.

— Пойдем, — тихо, почти шепотом сказал он, первым прерывая это оглушительное, многозначительное молчание. — Пока другие кабаны не пришли выручать товарища. Или пока мы тут сами не наломали дров.

Мы шли обратно по лесу, и рана на его плече была самой незначительной вещью на свете по сравнению с той тихой революцией, что произошла у нас в душах. А когда мы вышли на опушку, и солнце, что уже клонилось к закату, ослепительно ударило в глаза, я поняла, что боюсь оглянуться назад не потому, что там остался кабан, а потому, что не хочу, чтобы этот странный, трудный и внезапно прекрасный день заканчивался.

В Заречье наступила та редкая, драгоценная пора, когда ежедневный, выматывающий труд приносил видимые плоды. Двор замка уже не напоминал непролазные джунгли, а стал походить на ухоженный, хоть и бедный, парк, где на расчищенных клумбах уже зеленели первые посадки. Из окон больше не зияла зловещая пустота — мастер Абель со своими юными помощниками вставили туда сначала промасленную бумагу, а потом, к нашему общему ликованию, и первые настоящие стекла, которые сияли на солнце, как слезы радости.

Мы с Лисом, точнее, моя скромная персона и его необъятные познания в травах, продолжали наши мирные бои на мыльном фронте. Теперь мы встречались не только на опушке, но и в старой сыроварне, которую я приспособила под лабораторию. Воздух там пах теперь не плесенью, а чабрецом, мятой и чем-то неуловимо-сладким — надеждой, наверное.

Лис, к моему величайшему изумлению, оказался не только диким знахарем, но и прирожденным инженером. Он одним взглядом определил, как переделать засорившийся дымоход в сушилке для трав, и сделал это своими руками, молча и с такой врожденной ловкостью, что я могла смотреть на него часами. Его рана на плече затянулась, оставив лишь розоватый шрам, который я, если бы смела, назвала бы знаком отваги.