Чтение онлайн

— Лис! — обрадовался парфюмер, словно увидел родного сына. — Вовремя, как всегда! Как раз говорим о сырье. Точнее, о его качестве.

Лис медленно повернул голову и взглянул на меня, и в его темных, как бездонная лесная ночь, глазах мелькнула тень неподдельного удивления. Он перевел взгляд на дневник, лежащий на прилавке, как обвинительное заключение и пропуск в будущее одновременно, потом снова на мое лицо, будто видя его впервые.

— Это твое? — спросил он, и его низкий, грудной голос прозвучал на удивление нормально, без привычной едкой насмешки, а как простой, деловой вопрос.

— Формулы моего отца, — подтвердила, чувствуя, как под его пристальным, изучающим взглядом по спине снова, по старой памяти, бегут мурашки. — Для мыла. Нужна дикая мята с Лисьей горки.

Сосед медленно, без суеты, подошел ближе, и я снова, как в тот лунный вечер, поразилась его дикой, неукротимой грации, с которой он занимал пространство. Он взял брусочек моего старого, ничем не примечательного мыла, на мгновение прикрыл глаза, вдыхая его запах, потом снова посмотрел на раскрытый дневник, на пометки отца.

— Мята там есть, — наконец произнес, и эти простые слова прозвучали для меня громче любого королевского указа. — Сильная. С характером. Ароматная. Почва на склонах каменистая, корни уходят глубоко, потому и эфиров в ней много, и запах стойкий. — Лис посмотрел прямо на меня, и в его взгляде, к моему изумлению, читалось не привычное презрение, а суровое, неохотное, но уважение профессионала, оценивающего работу коллеги. — Твой отец… он знал, что выбирал. Чувствовал землю.

Отто, потирая пухлые руки, смотрел на нас, словно на двух редких, строптивых зверей, которых ему наконец-то удалось свести в одной клетке и которые, против ожидания, не передрались насмерть.

— Так, значит, так, — воскликнул он, и его глаза заблестели. — Картина ясна! У вас, миледи, знания, рецепты и смелость. А у тебя, Лис, сырье, какого во всей округе не сыщешь, эталонное. Вместе вы можете создать то, чего еще не было! Мыло с душой здешних мест! Ксли, конечно, сумеете договориться.

Мы с Лисом снова переглянулись. Это был шаткий, странный, абсолютно вынужденный альянс, заключенный среди банок с аромамаслами и пыльных фолиантов. Но в густом, пряном воздухе лавки, смешиваясь с запахом трав и старой бумаги, витало нечто большее — первое, робкое, но настоящее понимание.

Я видела в его глазах не врага, а потенциального, пусть и не самого дружелюбного, союзника. А он, кажется, наконец-то разглядел во мне не «графинюшку», играющую в трудности, а женщину, которая не боится встать в пять утра, испачкать руки землей и пылью и биться за свою мечту до конца.

— Я могу принести мяту, — сказал Лис, нарушая затянувшееся молчание. Его голос был тихим, но твердым. — И другие травы, если надо.

— А я… я подберу пропорции, — ответила, и голос мой прозвучал чуть более нежно, чем планировала.

Мы стояли в ароматном полумраке лавки, и между нами, упрямой дочерью барона и диким отшельником, протянулась невидимая, но прочная нить, сплетенная из горных трав, старых чернил, отцовской тоски по прекрасному и внезапно вспыхнувшего взаимного, настороженного интереса.

Это было страшно и восхитительно. Как тот самый первый, глубокий вдох мятного воздуха на рассвете — резкий, холодный, бьющий в нос, но обещающий целый день чего-то по-настоящему удивительного.

А когда мы, закончив разговор, вышли на залитую слепящим солнцем улицу, он, к моему величайшему удивлению, не сразу ушел. Постоял рядом, задумчиво глядя куда-то в сторону выезда из города.

— С мятой приду через пару дней, — бросил через плечо и, не прощаясь, зашагал прочь своей легкой, хищной и совершенно не крестьянской походкой.

Но я успела заметить, что углы его губ дрогнули в подобии сдержанной, но все же настоящей улыбки. И этого было достаточно, чтобы все вокруг — и шумный город, и золотое солнце, и даже пыль под ногами — казалось, заиграло новыми, яркими красками.

Работа с Лисом напоминала попытку приручить дикого лесного кота, что смотрит на тебя из чащи горящими глазами, в которых читается и любопытство, и готовность в любой момент скрыться в своей норе. С одной стороны — осторожность, шипение и готовность в любой момент пуститься наутек. С другой — растущее любопытство и странное, щемящее удовольствие от этой опасной, непредсказуемой игры.

Наши «деловые встречи» проходили на опушке леса, у подножия Лисьей горки. Он приходил с холщовой сумкой, набитой душистыми травами, я — с отцовским дневником и горсткой наших первых, еще несовершенных, мыльных образцов. Мы садились на старый поваленный дуб, поросший мхом, и начинали наш странный ритуал.

— Мята слишком сильно перебивает чабрец, — говорила я, закрыв глаза и вдыхая аромат очередного экспериментального брусочка. — Она его не дополняет, а душит. Нужно уменьшить пропорцию. На треть, может быть.

— Ты ее неправильно сушишь, — парировал он, не глядя на меня, а внимательно разглядывая травинку у себя в пальцах. — В тени, на сквозняке нужно. На солнце все эфиры улетучатся, останется одна горечь. Тонкость.

Это слово — «тонкость» произнесенное его низким, немного хриплым голосом, звучало для меня как величайший комплимент. И я с удивлением ловила себя на том, что не злюсь на его порой бесцеремонные замечания, а жадно впитываю их. Он не знал химических формул, но знал язык земли, шепот трав и тайну ветров. Его знания были не добыты из книг, а выстраданы, выхожены босиком по горным тропам, выношены в тишине одиноких ночей. И в этой первобытной мудрости была своя, дикая и непреложная поэзия.

А в это время наш «тыл» устраивал собственные шумные безумства. Как-то раз Кир и Аленка, вдохновленные нашей «алхимией», решили, что тоже способны на великое открытие, и принялись варить «эликсир непобедимой храбрости» из всего, что плохо лежало в саду и на огороде.

В ход пошли лепестки роз, щепотка жгучего перца (героически украденная у ворчащей поварихи), горсть одуванчиков и, по уверению Кирилла, «самые отважные» дождевые черви для «особой магической вязкости».

Результат, обладавший чудовищным ароматом, напоминавшим одновременно скисший суп и разгневанного скунса, они попытались в порядке эксперимента скормить бедной, ни о чем не подозревавшей Молли.

Лошадь, благоразумно понюхав предложенное «угощение», фыркнула с таким ледяным презрением, что оба экспериментатора чуть не свалились в ближайшие кусты смородины, а потом еще полчаса не могли уняться, хохоча и валяясь на траве.

Бестия, тем временем, нашла себе новое, достойное ее высокого происхождения развлечение — охоту на солнечных зайчиков. Она могла часами сидеть в статуе неподвижного идола, а потом с грацией пушистой молнии бросаться на предательский блик света, скользящий по стене или полу. Потом, с видом великой победительницы, повергшей целое племя световых духов, она усаживалась в своей королевской позе и начинала тщательно вылизывать лапы, будто только что одолела огненную саламандру и смывала с себя следы эпической битвы.