Чтение онлайн

А в это время наше младшее неукротимое поколение вовсю осваивало окрестности. Кир и Аленка, став неразлучными, как две половинки одного орешка, объявили себя «Хранителями Тайных Троп и Заброшенных уголков». Их главным подвигом стало обнаружение Старого Вяза — дерева такого возраста и величины, что, казалось, оно помнило еще первых Дэйев. Они устроили там штаб, украсив ветки ленточками из пестрой холстины. Бестия, оценив их старания, устроила себе «наблюдательный пункт» на самой толстой ветке и с высоты взирала на их игры с видом снисходительного божества.

Она вообще чувствовала себя полноправной хозяйкой. Ее любимым развлечением стало в самый разгар работ внезапно повалиться на спину прямо на только что подметенной дорожке, и, сладко потягиваясь и мурлыча, требовать, чтобы ее немедленно чесали за ушком. И что удивительнее всего, самые суровые и молчаливые мужики неизменно останавливались, проходя мимо, ухмылялись в бороды и, присаживаясь на корточки, почесывали ее, бормоча: «Ну ты, пушистая сударыня, даешь! Ну, почешем тебя, царица…»

Идиллию, ту самую, зыбкую и драгоценную, нарушил знакомый и всегда зловещий скрип колес по щебню. На деревенскую площадь, подняв тучи золотистой пыли, въехала пестрая, видавшая виды повозка странствующего торговца. Это было событие, равное по масштабу большому празднику! Со всех дворов сбежались женщины с корзинами, с визгом неслись дети, а за ними неспешно, с видом полного безразличия, подтянулись и мужчины, пряча любопытство в глубине глаз.

Мы с Лисом как раз несли большую плетеную корзину, доверху набитую свежими травами, в нашу лабораторию и оказались на площади в самый разгар раздачи гостинцев и, что было куда важнее, свежих сплетен. Торговец, краснолицый и невероятно говорливый, раздавал детям леденцы, а взрослым — пищу для ума и пересудов.

— А в столице-то, драма! — вещал он, поправляя свой засаленный картуз. — Ваш бывший, миледи, тот самый дракон… Ох, и влетело же ему!

Я замерла, чувствуя, как Лис насторажился рядом, словно волк, уловивший знакомый враждебный запах.

— Говорят, герцогская-то дочка родила де Рагдару дочку, — торговец понизил голос, делая драматическую паузу. — А дитятко-то… с эльфийскими ушками! Да-да, не смейтесь, острые такие, к верху торчат! Опозорила муженька на все четыре стороны света — он щас главное посмешище столицы. Вот не свезло мужику, так не свезло!

По толпе прошел вздох изумления. Кто-то ахнул, кто-то злорадно расхохотался. Лис фыркнул, коротко и презрительно, и в его глазах мелькнула быстрая, как вспышка, усмешка.

— Так вот, герцог, отец той непутной женушки, в ярости! — продолжал торговец, разгоряченный успехом. — Кричит на всех углах, что его древний род «осквернили», что это происки нечистой силы или старые грехи самого дракона! Брак трещит по швам, денег он прокутил немерено… Совсем он, слышно, опустился, злой как черт, и все ищет, на ком бы сорвать свою злобу.

Я слушала, и странные противоречивые чувства обуревали меня. Солировало не злорадство. Скорее… жалость. Жалость к той девушке, к невинному ребенку, обреченному на насмешки, да и к нему самому, как ни парадоксально. Его чудовищная гордыня, его ненасытная жадность в итоге обернулись против него. Он так отчаянно хотел сына, продолжателя рода, а получил дочь, которую, я была уверена, тщеславие заставит его стыдиться и прятать от чужих глаз. А детям ведь больше всего на свете нужна любовь мамы и папы!

— Но и это еще не все! — торговец, довольный произведенным эффектом, как заправский актер обвел толпу медленным взглядом. — До столицы, ко всеобщему удивлению, дошли слухи, что бывшая жена его, миледи Маттэя, тут, в глухом Заречье, поместье возрождает! Мыловарню наладила! Говорят, даже сам парфюмер Отто с ней дело имеет!

Он посмотрел прямо на меня, и на его лице появилось подобострастное, заискивающее выражение.

— Так вот, молва-то говорит, что дракон ваш бывший… того… сильно недоволен. Униженный да злой, он, говорят, может и сюда дорогу вспомнить. Мол, как это так — она, брошенная им, тут процветает, а он… с эльфийскими ушками в придачу. Опасайтесь, миледи, — торговец многозначительно понизил голос, — уязвленное самолюбие — опаснейшая из змей.

Толпа зашумела. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Но это был не страх. Нет. Это было ясное предчувствие бури. Бури, которую я, черт возьми, встречу стоя, с высоко поднятой головой и тем самым мылом в руках, если понадобится.

Лис шагнул ко мне ближе, настолько близко, что его плечо, твердое и надежное, почти касалось моего. От него исходило тепло, противостоящее внутреннему холоду.

— Начинается, — тихо сказал он, и в его голосе не имелось ни капли привычной насмешки, а была та же твердая, незыблемая готовность, что и во взгляде, когда он стоял между мной и разъяренным кабаном. Готовность стоять насмерть.

Я посмотрела на него, потом на смеющихся, ничего не подозревающих, беззаботно счастливых детей, на Бестию, грациозно спрыгнувшую с ветки и подошедшую тереться о мои ногис требовательным мурлыканьем, на лица односельчан — и не увидела на них страха. Заметила возмущение, сплоченность, даже злорадство.

— Пусть попробует, — сказала громко и четко — так, чтобы слышали все. — На этот раз у него не будет моего отца, чтобы его финансировать, и юной глупышки, чтобы им восхищаться. На этот раз он будет иметь дело с нами! Со всеми нами!

И, к моему величайшему удивлению и гордости, люди вокруг не разбежались в страхе, не опустили глаза. Они переглянулись, и кто-то первый, молодой парень, крикнул: «Верно!» Потом другой, старый мельник: «Нашей сударыне он не указ! Не бывать этому!» А Агафья и вовсе заявила, грозно потрясая своей скалкой, как древним мечом: «Я ему таким мыльцем, нашим, горным, голову вымою, что он три года чесаться будет! Отсюда до столицы лучинушки чесать станет!»

Я рассмеялась, и этот смех был очищающим, сметающим последние тени тревоги. И Лис, стоя рядом, улыбнулся своей редкой, настоящей улыбкой, которая доходила до глаз, от которой все его суровое, изборожденное заботами лицо преображалось, становясь молодым, открытым и по-юношески беззащитным.

Угроза сгущалась где-то там, на горизонте, за лесами и полями. Но здесь, в Заречье, в этот миг пахло свежим, только что испеченным хлебом, сушеной мятой и непоколебимой, как гранит, решимостью. И это был самый лучший, самый победоносный аромат на свете.

Тот день, последовавший за тревожными вестями, был похож на спелое, сочное, налитое солнцем яблоко — яркий, румяный и до краев наполненный сладким соком счастья. Из города вернулся Гораций, и на его обычно невозмутимом, аристократичном лице сияла улыбка такой мощности, что, казалось, она одна могла бы осветить все самые темные подземелья нашего замка.

В кошельке из грубой кожи, который он с торжественным, почти религиозным видом положил на большой дубовый стол в главном зале, звенели не просто монеты. Это был гимн нашему упорству, ликующая песня моему отцу и звонкая, унизительная пощечина всем сомневающимся, включая того, чье имя мы теперь боялись произносить вслух.

— Парфюмер Отто в полнейшем восторге! — объявил старик, и его голос дрожал от неподдельного волнения. — Говорит, мыло «Горный ветер» разошлось за день — его попросту сметали с прилавков! Заказывает еще, втрое больше! Хвалит аромат — сильный, свежий, не похожий ни на что! Куда лучше, чем столичные новинки. Говорит, это новый тренд, «аромат свободы»!