Чтение онлайн

— Что вы здесь делаете? — прошипела, делая шаг вперед, навстречу этой ночной загадке, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Решили проверить, не украла ли я фамильные портреты для растопки? Или, может, счетчик поставили у входа, чтобы учесть каждый мой неверный шаг? Или просто решили продемонстрировать свою… физическую состоятельность в столь неурочный час?

Бестия, видя, что хозяйка взяла ситуацию под контроль, перестала шипеть, но не спускала с него глаз, свернувшись у моих ног клубком напряженной бдительности, ее шерсть дыбом.

Он усмехнулся, коротко и беззвучно, лишь уголки его глаз, этих бездонных колодцев тьмы, дрогнули. Он медленно, с хищной грацией, оттолкнулся от косяка и сделал шаг ко мне. Его движения были плавными, как у большого кота, готовящегося к прыжку. Каждый шаг был наполнен сдерживаемой силой.

— Интересно стало, — произнес Лис, и его голос стал тише, интимнее, отчего по моей спине пробежал ледяной озноб, смешанный с пьянящим жаром. — Шум стоял днем такой, будто армию тут расквартировали. Решил посмотреть, не начала ли ты замок на дрова разбирать, чтобы в столицу с деньгами сбежать. Проверить, оправдываешь ли ты мои самые худшие ожидания. Или… вдруг разочаровываешь.

Он был так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло, вдыхала запах — не просто дыма и хвои, а чего-то дикого, горького, возбуждающего, как сам ночной ветер. Мое сердце колотилось, как пойманная птица.

— О, как трогательно! — скрестила руки на груди, чувствуя, как знакомый, уже почти родной гнев придает мне сил, пытаясь скрыть дрожь в коленях. — Ваша забота просто умиляет! Можете спать спокойно, я пока только сорняки выношу. Но список на будущее составлю, непременно включу в него пару балок из вашей хижины! И, возможно, ваше высокомерное самодовольство в придачу!

— Моя хижина, как ты ее высокомерно назвала, стоит на твердой, не заложенной несколько раз земле, а не на долгах и фантазиях, — парировал он, и его глаза, полыхнувшие золотистым огнем, сузились до опасных щелок. Наклонился ко мне, и его горячее дыхание коснулось моего лица. — И я не заставляю голодных, настрадавшихся людей горбатиться за миску похлебки да сладкую сказку. Я не торгую воздухом, графиня.

Это было ударом ниже пояса, точным и безжалостным. Мигом вскипевшая кровь бросилась мне в лицо, а кулаки сжались так, что ногти впились в ладони.

— А что вы предлагаете им, о мудрейший из отшельников? — голос мой задрожал от ярости и от чего-то еще, от того, как его близость сводила меня с ума. — Сидеть сложа руки и смотреть, как их дети пухнут с голоду, и гордиться своей кристальной принципиальностью? Да, я не могу заплатить им золотыми! Но я даю им еду, кров над головой и, да, надежду! А вы? Вы что им даете? Кроме своих язвительных комментариев, сделанных из безопасной тени вашего леса?! Вы прячетесь, Лис! Прячетесь от мира, от людей, от самой жизни!

Мы стояли друг напротив друга в призрачном лунном свете, как два зверя, готовые в любой миг броситься в драку, чтобы когтями и зубами доказать свою правоту. Грудь его вздымалась, и я видела, как играют мускулы на его торсе, чувствовала магнитное притяжение, что тянуло меня к нему, вопреки всему — вопреки гневу, обиде, здравому смыслу.

Но в его взгляде, пристальном и изучающем, уже не было той прежней, леденящей ненависти. Было что-то другое… Напряженное любопытство. Недоумение. И… голод? Словно он увидел перед собой нечто, что начисто отказывалось вписываться в приготовленную им для меня тесную канву «избалованной столичной фифы». Достойный противник или… добыча?

Лис молча смотрел на меня несколько томительных, тягучих, как смола, секунд, его лицо в полумраке было нечитаемо.

— Надежда — плохое топливо для печки, — наконец произнес, и в его голосе прозвучала не язвительность, а какая-то усталая резонность. — Зимой от нее не согреешься. — Он медленно, не отрывая от меня горящего взгляда, поднял руку.

Я замерла, не в силах пошевелиться. Его пальцы, шершавые и обжигающе горячие, почти коснулись моей щеки, остановившись в сантиметре от кожи. От этого почти прикосновения по всему телу пробежал разряд.

Его слова повисли в воздухе, густые и многозначительные. Пальцы все так же парили в миллиметре от моей кожи, и все мое существо кричало, требовало этого прикосновения, этого завершения.

И прежде чем нашлась что ответить, прежде чем мое тело предательски не качнулось ему навстречу, он резко развернулся. Его тень скользнула по стене, и он бесшумно растворился в темноте коридора, будто его и не было. Только легкое движение воздуха, пахнущего дымом, хвоей и чем-то невыразимо соблазнительным, и настороженное подергивание ушей Бестии выдавали его недавнее присутствие.

Я осталась стоять одна посреди лунного зала, с бешено колотящимся сердцем и путаницей в голове. Он пришел… просто посмотреть? Убедиться, что я — именно та, кем он меня считает? Или он пришел проверить границы? И если да, то почему в его глазах в последний миг читалось почти… дикое желание?

Утром, едва первые лучи солнца позолотили остроконечные крыши, мы с Киром и Аленкой вышли во двор, чтобы начать новый день битвы с запустением, Ванька, вездесущий, как домовой, уже копошился у забора.

— Миледь! Эй, миледь! Глянь-ка, чо тут! — крикнул он, возбужденно размахивая руками.

У самых ворот, прислоненные к грубо, на скорую руку сколоченной из свежих досок калитке, стояли два немых свидетельства ночного визита. Аккуратные тюки из добротной, грубой холстины, и увесистые, туго набитые мешки, из которых выглядывали крупные, чуть запыленные, но явно отборные картофелины. Рядом красовались мешки поменьше — с луком, репой, морковью и мукой.

Целое сокровище!

Ни записки, ни подписи. Ничего. Просто… молчаливыйподарок. Анонимный. Или, может, первый, нерешительный камень, брошенный в воду наших с Лисом отношений. Дружеских, размеется. Добрососедских.

Агафья, проходя мимо с ведром воды, хмыкнула, достав из мешка пару картофелин:

— Картошка-то, гляжу, отменная. С Лисьей горки, чай. Там почва такая, каменистая, картошка на ней крепкая поднимается, не водянистая. Да и не козявочная. Такую одно удовольствие чистить. Да и на хранение — самое оно.

Я потрогала холстину. Материал был грубым, но прочным, отлично дышащим и практичным. Идеально подходил для рабочей одежды, для ежедневного тяжелого труда. То, чего нам так отчаянно не хватало.