Чтение онлайн

Мн захотлось подразнить его, поговорить… И я опять спросилъ:

— Да что ты ворчишь все?.. Ругаешься, что-ли?..

— А теб что за дло? — завизжалъ онъ, — что ты присталъ ко мн, сукинъ ты сынъ!..

— Сверни-ка покурить, да угости! — опять сказалъ я.

Онъ затрясся и завертлся на мст, какъ блоха.

— Покурить! закричалъ онъ, — на-ка, вотъ, выкуси!… Ахъ вы, лодари!… жулье!… много васъ тутъ, сукиныхъ дтей… воры!… Отстань отъ меня!… что ты присталъ ко мн: аль выглядываешь, какъ бы упереть что… Нтъ, братъ, я спать не буду, шалишь!… Нтъ ужъ, я знаю теперь… жулики трехкопешные… тьфу!..

Онъ плюнулъ и, отвернувшись, началъ возиться со своимъ узелкомъ, бормоча подъ носъ ругательства.

Я легъ навзничь, подложивъ подъ голову руки, и сталъ думать…

Какія-то срыя тягучія мысли носились въ голов… Я переживалъ все то. что со мной было за послднее время. Точно кто-то потихоньку развертывалъ передо мной огромный листъ бумаги, на которомъ, сцена за сценой, изображена была моя жизнь…

Угрюмыя и страшныя картины плыли передо мной, какъ кошмаръ… Усиліемъ воли я старался отогнать ихъ отъ себя, но лишь только закрывалъ глаза, он снова плыли передо мной, мучительно терзая сердце.

Въ камер не смолкало… Непрерывный гулъ, возня, крики, неслись отовсюду… Въ полутьм сновали какіе-то люди, жалкіе и противные… Гд то подъ нарами кто-то плъ громкимъ рыдающимъ голосомъ:

Что-то дикое, нелпое и вмст страшно грустное чувствовалось во всемъ этомъ.

Я заткнулъ уши и лежалъ съ тяжелой, точно съ похмлья, головой… Въ грудь заползала тихо, настойчиво обвивая сердце своими холодными противными кольцами, мучительная змя-тоска…

Я закрылъ глаза и забылся тяжелымъ, безпокойнымъ сномъ…

Какой-то пронзительный вой, крикъ, хохотъ разбудили меня.

Я вскочилъ, ударившись головой объ нары, и ползъ на четверенькахъ изъ-подъ нихъ вонъ узнать, что такое случилось, и кто кричитъ.

Около двери собралась и шумла толпа косматыхъ, всклокоченныхъ со сна людей. Среди нихъ по грязному полу, шлепая ладонями по луж, текущей отъ «парашки», валялся человкъ, корчась, какъ въ падучей, и вылъ пронзительно громко, какъ поросенокъ, когда его ржутъ…

— Что такое съ нимъ? — спросилъ я стоявшаго рядомъ со мной и поднимавшагося на ципочки человка.

— А песъ его знаетъ, что съ нимъ! — отвтилъ онъ, — должно быть, пьяный… Его сейчасъ только привели… Ишь, его чорта, схватываетъ, — добавилъ онъ равнодушно.

— Подлецы! разбойники! кричалъ, между тмъ, валявшійся на полу человкъ. — Креста на васъ нтъ! идолы!… татары!.. О-о-о, подлецы!..

И онъ, растерзанный, оборванный, жалкій, полупьяный, вскочилъ на ноги и, дико вращая ополоумвшими глазами, началъ сквернословить, грозя кулаками на дверь.

— Поори… поори! — раздался въ дверную дырку голосъ, — поори, сволочь проклятая!..

— Самъ ты сволочь, — завизжалъ человкъ, — ахъ, вы мошенники!… Подлецы! подлецы! подлецы! — все возвышая голосъ, пронзительно кричалъ онъ и вдругъ не то что заплакалъ, а какъ-то дико затявкалъ и въ безсильной злоб опять покатился по полу…

— Вотъ такъ чортъ! — раздались голоса, — что его ржутъ, что-ли?.. Откуда такой взялся?

— Спать не даетъ, дьяволъ! — заворчалъ кто-то.

— Уймите его! — крикнулъ другой.

— Староста! Ой, староста! Твое дло! — закричалъ изъ подъ наръ третій, — уйми! Людямъ покой нуженъ… Что не видали, черти?!.

— А вотъ сейчасъ! — раздался спокойный, самоувренный голосъ, и староста, средняго роста, черноволосый, скуластый здоровенный мужикъ, отпихнувъ людей, подошелъ къ валявшемуся на полу пьяному, наклонился, взялъ его рукой за шиворотъ и, поставивъ на ноги, внушительно, какимъ-то страшнымъ голосомъ сказалъ:

— Брось орать! рвань паршивая!… ложись… дрыхни, сволочь!..

— Ты самъ сволочь! — закричалъ человкъ, — кто ты?.. Я… я!..

Но староста не далъ ему договорить… Онъ вдругъ взмахнулъ рукой и со всего размаха ударилъ его по лицу.

Человкъ, какъ снопъ, упалъ на полъ, что-то рыча и захлебываясь…

— Прибавь! — крикнулъ кто-то и засмялся.

Упавшій хотлъ было приподняться и встать на ноги, но староста, съ покраснвшимъ лицомъ, тяжело сопя, ударилъ его опять.

— Караулъ! — не то застоналъ, не то закричалъ человкъ и какъ-то невыразимо жалко, точно заяцъ, у котораго перешибли ноги, по-ребячьи захлюпалъ, закричалъ и на четверенькахъ торопливо поползъ подъ нары, повертывая на ходу въ сторону, гд стоялъ староста, свое разбитое, окровавленное лицо съ мутными, одурвшими отъ водки и страха глазами…

Не помня себя, я побжалъ отъ этого зрлища и забился опять на старое мсто, подъ нары.

За мной слдомъ юркнулъ туда же мой сосдъ старикашка. Усвшись, онъ захихикалъ и сказалъ, обращаясь ко мн:

— Видалъ?.. Ловко!… такъ васъ и надо, сукиныхъ дтей, хи, хи, хи!..

— Чему ты радуешься, чортъ! — закричалъ я, чувствуя къ противному старику отвращеніе и злость.

Какъ будто мои слова относились не къ нему, — онъ ничего не отвтилъ, отвернулся; хихикая, забормоталъ что-то, какъ тетеревъ на току, и началъ продлывать руками какіе-то чудные и непонятные знаки, точно стараясь схватить что-то.

— Полоумный! — подумалъ я, глядя на него.

Но вдругъ онъ опять обратился ко мн и сказалъ:

— Ловко, а?.. такъ и надо… а?.. морда-то вся въ крови… будетъ помнить… хи, хи, хи!..

Сказавъ это, онъ отвернулся отъ меня и затрясся всмъ своимъ противнымъ тломъ отъ душившаго его гадкаго сдавленнаго смха.

— «И скажетъ тмъ, которые по лвую: изыдите отъ меня проклятіи въ огнь вчный, уготованный діаволу и аггеломъ его», — громкимъ шепотомъ забормоталъ онъ неожиданно и потихоньку тоненькимъ голоскомъ заплъ: — «Егда славній ученицы на умовені вечери просвщахуся… То-о-о-огда, — старательно выводилъ онъ, — Іуда злочестивый сребро»…

— Я тебя вотъ просвщу, стараго пса, по ше! — раздался вдругъ густой, точно изъ пустой бочки, басъ. — Будешь тогда помнить Іуду… Ишь тебя схватываетъ… расплся! нашелъ мсто… Я-те заткну глотку-то, паршивый чортъ!..

Старикашка быстро, какъ ежъ, свернулся клубочкомъ и притихъ.

Проснувшись утромъ, я не нашелъ своей шапки: пока я спалъ, ее успли украсть… Шапка была хорошая, и мн стало ее жаль, а главное, досадно было то, что придется щеголять въ казенномъ блинообразномъ, кругломъ арестантскомъ картуз.