Чтение онлайн

Именно тогда под влиянием этих событий на первые роли в самой КПА вышел оргсекретарь ЦК Кочи Дзодзе, который к тому же сменил Х. Леши на посту министра внутренних дел. В отличие от Э. Ходжи, которому партийная пропаганда усиленно стала создавать авторитет теоретика албанского марксизма, К. Дзодзе был реальным практиком, прекрасно ладил с югославскими военными советниками и советским послом и отличался особой исполнительностью и трудолюбием. К тому же его сильным козырем было пролетарское происхождение, чем могли похвастаться лишь немногие вожди КПА. Вместе с тем его амбиции не простирались дальше роли «серого кардинала», чего нельзя сказать о другом влиятельном члене Политбюро — Нако Спиру, — который якобы претендовал на высшие посты в партии и государстве. Однако реальная расстановка сил заставила его изменить тактику и включиться в подковерную борьбу за влияние на Э. Ходжу. Первоначально он благоволил самому молодому члену Политбюро ЦК и в июле 1947 года даже включил его в состав партийно-правительственной делегации, которая отправилась в Москву. Однако на две встречи с И. В. Сталиным в его рабочем кремлевском кабинете он все же взял не Н. Спиру, а именно К. Дзодзе, который тогда был главным «титоистом» в высшем албанском руководстве [157] . В итоге эту борьбу «за близость к телу» он проиграл своим более удачливым соперникам и в конце ноября 1947 года при очень странных обстоятельствах погиб в своем кабинете. Официальная версия гласила, что это было самоубийство, которое, возможно, было связано с арестом и разоблачением К. Бошняку, бывшего точно таким же антититоистом и противником «белградского диктата», как и Н. Спиру. Однако его супруга Лири Белишова, бывшая в то время лидером албанского «комсомола», была убеждена, что ее мужа с согласия Э. Ходжи устранили югославские агенты.

Однако новый 1948 год вскоре принес разительные перемены, хотя они случились не сразу. Более того, даже после знаменитой резолюции Информбюро «О положении в Компартии Югославии», принятой в июне 1948 года, выработка принципиально новой политической оценки албано-югославских отношений произошла тоже не в один момент, так как еще в июле-августе 1948 года отношение к К. Дзодзе, как это ни странно, оставалось прежним. Все хорошо знали, что именно он подписал первый документ о поддержке резолюции Информбюро, что он имел самые тесные контакты со всем кремлевским руководством и, являясь оргсекретарем ЦК, неизменно и постоянно консультировался с Г. М. Маленковым, А. А. Ждановым и М. А. Сусловым по вопросам партстроительства, создания вооруженных сил, кадровой политики и подготовки первого съезда КПА [158] . Однако вскоре ситуация резко изменилась.

Во второй половине сентября 1948 года на XI Пленуме ЦК КПА, где обсуждался доклад Энвера Ходжи «О положении в партии», были отменены все решения II и VIII Пленумов ЦК КПА, сфабрикованные под жестким «югославским диктатом», реабилитирован Нико Спиру, ставший «жертвой подлых интриг троцкистского югославского руководства» и принят ряд важных кадровых решений. Во-первых, Мехмет Шеху и Лири Белишова были восстановлены в статусе кандидатов в члены Политбюро. Во-вторых, Кочи Дзодзе, оставшись на время членом Политбюро, был снят со всех своих постов, а его правая рука Панди Кристо выведен из состава Политбюро. В-третьих, ключевую должность оргсекретаря ЦК занял Тук Якова, а новым министром внутренних дел временно стал глава Сигурими Нести Керенджи. Наконец, в-четвертых, на этом Пленуме ЦК были приняты решения о легализации КПА и созыве ее первого съезда.

Однако, как утверждает блестящий знаток албанской истории советского периода доктор исторических наук Н. Д. Смирнова, из-за отсутствия надежных источников дальнейшие события в высшем руководстве КПА до сих пор покрыты очень плотной завесой тайны. Достоверно известно только то, что: 1) уже в октябре 1948 года был арестован Нести Керенджи и ключевой пост руководителя МВД занял Мехмет Шеху; 2) именно этот ближайший соратник Э. Ходжи в компании со своим свояком и первым помощником Кадри Хазбиу основательно почистит все спецслужбы страны, что обеспечит победу сторонников Э. Ходжи на предстоящем партийном съезде; 3) I-й съезд КПА, проходивший в ноябре 1948 года, ровно через семь лет после ее создания, принял Устав партии, которая по личной рекомендации И. В. Сталина была названа Албанской партией труда (АПТ) [159] , и ее новую программу, нацеленную на строительство социализма; 4) по итогам работы съезда был сформирован новый состав Политбюро, куда вошли Первый секретарь ЦК АПТ Э. Ходжа, занимавший также посты главы правительства и министров народной обороны и иностранных дел, четыре секретаря ЦК — министр финансов Тук Якова, министр внутренних дел Мехмет Шеху, генпрокурор Бедри Спахиу и Лири Белишова, а также вице-премьер Спиро Колека, министр промышленности Того Нуши, замминистра иностранных дел Хюсни Капо и начальник Генштаба генерал-майор Бекир Балуку; 5) по решению делегатов съезда из партии были исключены бывшие члены Политбюро К. Дзодзе и П. Кристо, которых вскоре арестовали и придали военному суду, приговорившего в июне 1949 года К. Дзодзе к смертной казни, а его «подельников», среди которых были П. Кристо, В. Колеци, Н. Хута и В. Митройорги к различным срокам заключения.

Подводя некоторые итоги процесса «советизации» государств Центральной и Юго-Восточной Европы в послевоенный период, следует особо подчеркнуть еще одну известную и довольно спекулятивную проблему, которая возникла в постсоветской историографии и на которой всю последнюю треть века довольно рьяно «потоптались» многие записные антисталинисты типа Н. В. Петрова [160] . Речь в данном случае идет о роли так называемого «института советских советников» в советизации этого региона. Данная тема развернуто освещается в ряде работ известного российского историка доктора исторических наук А. Ф. Носковой, в частности в ее статье «Московские советники в странах Восточной Европы (1945–1953 гг.)» [161] , которая была опубликована в журнале «Вопросы истории» еще 1998 году. Автор этой статьи установила, что доступные архивные источники зримо говорят о том, что: 1) «московские советники» появились в ряде стран «народной демократии» еще в период Второй мировой войны или сразу после ее окончания; 2) эти группы специалистов, как правило, формировались из числа генералов или старших офицеров НКГБ (МГБ) и НКВД (МВД) СССР, а также отраслевой верхушки гражданских министерств и ведомств, которые действовали исключительно на уровне высшего эшелона власти и управления в странах своего пребывания; 3) в начальный период их присутствие зачастую носило разовый характер и было относительно непродолжительным; 4) они оказывали помощь и консультации по отдельным и конкретным вопросам, в частности организации пограничной и таможенной служб, создания секретных шифровальных систем, охраны первых лиц государства и т. д.; 5) такие группы советников направлялись в страны «народной демократии» только после официальных обращений их высших руководителей к советским вождям, и российские архивы до сих пор хранят немало таких просьб от Б. Берута, К. Готвальда, М. Ракоши, Э. Ходжи и других руководителей соцстран. Причем, как правило, эти письменные просьбы всегда предварялись устными договоренностями с советской стороной.

Однако начиная с 1949 года, когда почти все страны социалистического лагеря вступили в фазу так называемой «сталинской советизации», во-первых, началось ускоренное формирование долгосрочной системы «московских советников», прежде всего в военно-политической сфере, и, во-вторых, особым объектом деятельности этих советников стали структуры госбезопасности и внутренних дел, а также вооруженные силы стран социалистического блока. Как правило, все московские эмиссары исключительно в устной форме давали «ценные советы» и указания своим подопечным в странах своего пребывания, на постоянной основе информировали их высшее руководство о работе органов безопасности и наличии компромата на всех руководящих работников компартий, членов правительств и силовых структур, но в каждом конкретном случае только с санкции МГБ СССР и т. д. Кроме того, они регулярно поставляли в Москву все сколь-нибудь ценные сведения о ситуации в руководстве самих компартии и в странах своего пребывания в целом, что позволяло И. В. Сталину и его соратникам оперативно и в полной мере воздействовать на ход всех политических процессов, контролировать их и при острой необходимости напрямую управлять ими. В таком качестве система «московских советников» пережила самого вождя и была свернута только после XX съезда КПСС, то есть к середине 1956 года.

По оценкам большинства историков (В. М. Фалин, В. О. Печатнов, М. Ф. Полынов, Ю. Н. Жуков, А. Д. Богатуров, В. В. Аверков, В. Л. Мальков, Н. А. Нарочницкая [162] ), в начале 1946 года в западном общественном мнении начался серьезный негативный перелом в отношении дальнейших перспектив сотрудничества с СССР, поскольку на антисоветские позиции стали стремительно переходить многие видные и очень влиятельные представители либеральной части западных интеллектуалов. Уже 22 февраля 1946 года временный поверенный США в СССР Джордж Фрост Кеннан, который еще с довоенных времен работал в американском посольстве в Москве и слыл ярым антикоммунистом, направил в Государственный департамент США донесение в форме знаменитой «Длинной телеграммы», в которой дал развернутую и предельно жесткую оценку дальнейшему развитию взаимоотношений между США и СССР [163] . В частности, он предостерег американское политическое руководство от продолжения «рузвельтовской политики» доверительного партнерства с СССР и призывал его поскорее «избавиться от прежних иллюзий и завышенных ожиданий в отношении возможностей дальнейшего сотрудничества с Москвой на общепринятой дипломатической основе». Также в этой телеграмме однозначно заявлялось, что советское политическое руководство уважает только силу и поэтому диалог с ним надо вести в не вызывающей, но все же в довольно твердой манере, давая понять, что США не пойдут ни на какие уступки без гарантированной взаимности со стороны СССР. В силу этих обстоятельств Дж. Ф. Кеннан считал единственным адекватным ответом на все попытки и устремления советской стороны установить просоветские режимы в разных странах мира — взять на вооружение принципиально новую внешнеполитическую доктрину — «доктрину сдерживания» Москвы. Хотя «Длинная телеграмма» была изначально предназначена исключительно новому госсекретарю США Джеймсу Фрэнсису Бирнсу, вскоре с ней ознакомились практически все заинтересованные лица, которые тогда определяли внешнюю политику Вашингтона, в том числе министр военно-морских сил США Джеймс Форрестол, директор Центральной разведки Сидни Соерс, посол США в СССР Аверелл Гарриман и другие видные персоны американского истеблишмента. Кроме того, как уверяет известный специалист по истории советско-американских отношений В. О. Печатнов, содержание этой телеграммы практически сразу стало известно и советской разведке.

Между тем 27 сентября 1946 года в ответ на эту телеграмму Дж. Кеннана новый советский посол в Вашингтоне Николай Васильевич Новиков направил министру иностранных дел В. М. Молотову аналогичный аналитический обзор под названием «Внешняя политика США в послевоенное время» [164] , в котором очень точно констатировал, что: 1) внешняя политика США «характеризуется в послевоенный период стремлением к мировому господству… С этой целью разработаны широкие планы экспансии, осуществляемые как в дипломатическом порядке, так и путем создания далеко за пределами США систем военно-морских и авиационных баз, гонки вооружений, создания все новых и новых видов оружия»; 2) измененный внешнеполитический курс новой американской администрации во многом связан с приходом к власти президента Г. Трумэна — «человека, политически крайне неустойчивого, с определенными политическими тенденциями», и с назначением на ключевой пост государственного секретаря США Дж. Бирнса, что быстро привело к «резкому усилению влияния на внешнюю политику США самых реакционных кругов демократической партии»; 3) зримым подтверждением агрессивных планов Вашингтона являются «факты резкого увеличения американской армии», рост военных расходов федерального бюджета, а также «создание глобальной системы военных баз на Атлантическом и Тихом океанах, которым отводилась ведущая роль в планах установления мирового господства США»; 4) «летом 1946 года впервые в истории страны Конгресс принял закон о формировании армии мирного времени не на добровольных началах, а на основе всеобщей воинской повинности», значительно увеличив не только «размеры армии, которая должна составить… около 1 миллиона человек», но «расходы на армию и военно-морской флот», которые «по бюджету 1946–1947 годов вырастут более чем в 10 раз» и составят «13 миллиардов долларов, т. е. около 40 % от всего бюджета в 36 миллиардов долларов».

Как явствует из научных работ многих российских и американских историков (В. О. Печатнов, М. Шерри, М. Столер [165] ), несмотря на победный финал Второй мировой войны и относительно небольшие людские потери, сами ужасы прошедшей войны породили в американском истеблишменте новые установки типа «комплекса уязвимости», «идеологии постоянной боеготовности», «идеи превентивного удара по гипотетическому противнику», «обороны на дальних подступов» и целый ряд иных «фобий», о чем прямо говорили и писали еще в период войны и сразу после ее окончания отцы-основатели англосаксонской геополитической школы Хелфорд Джон Маккиндер и Николас Джон Спайкман, а также министр ВМС США Джеймс Форрестол и главком ВВС США генерал армии Генри Харли Арнольд.

Кроме того, опыт Второй мировой войны способствовал еще одному коренному сдвигу в американской внешнеполитической стратегии — переходу от концепции континентальной обороны, или обороны только Западного полушария, служившей основой всего довоенного стратегического планирования, к концепции глобальной обороны. Как позднее признавался будущий госсекретарь Джордж Маршалл, «на практике мы не можем более удовлетворяться обороной полушария как основой нашей безопасности, мы должны заботиться о мире во всем мире». По мнению большинства американских стратегов, с учетом опыта двух мировых войн ключом к мировому балансу сил и главным источником стратегических угроз стало отныне сухопутное пространство Евразии, контроль над которым со стороны враждебного Соединенным Штатам государства или коалиции государств стал представляться недопустимой угрозой жизненным интересам самой Америки. Именно поэтому сразу после окончания войны особое хождение, прежде всего в среде высшего командования ВВС и ВМС США, получил тезис Николаса Спайкмана о ключевой стратегической роли «окаймлений» Евразии («Дуги Спайкмана» или «Римленда»), с которых можно было проецировать всю военную мощь США вглубь евразийского пространства, труднодоступного для их постоянного вооруженного присутствия. Неслучайно уже первый план создания сети зарубежных военных баз в послевоенный период, начертанный летом 1943 года, предусматривал расширение стратегического периметра обороны США за пределы Западного полушария путем обеспечения своего доминирования во всей Атлантике, на Тихом океане и на Дальнем Востоке. А уже к осени 1945 года Объединенный Комитет начальников штабов (ОКНШ), который всю войну де-факто возглавлял адмирал флота Уильям Леги, разработал еще более амбициозный план послевоенного базирования, где район дислокации только главных опорных военных баз охватил большую акваторию Тихого океана (от Новой Зеландии через Филиппины к Аляске и Алеутскому архипелагу), так называемый «арктический воздушный коридор» (от Ньюфаундленда и до Исландии), Восточную Атлантику (Азорские острова), Карибский бассейн и зону Панамского канала. Кроме того, планировалось и создание глобальной сети из баз второго и вспомогательного эшелонов. Поэтому не удивительно, что в период войны президент Франклин Делано Рузвельт, его тогдашний главный военный помощник генерал армии Джордж Маршалл и военный министр Генри Льюис Стимсон вынуждены были постоянно сдерживать антисоветскую фронду своих же дипломатов и военных.

Как установили ряд историков (В. О. Печатнов [166] ), самое первое развернутое геополитическое обоснование «советской угрозы» содержалось еще в апрельском 1945 года докладе Управления стратегических служб при ОКНШ «Проблемы и цели политики Соединенных Штатов», в основе которого лежало представление об СССР как о новом «евразийском гегемоне», способном в силу сохраняющихся у него «экспансионистских устремлений» и ресурсов «стать для США самой зловещей угрозой из всех известных до сих пор». Следующим важным этапом в определении будущего противника стала осень 1945 года, когда те же планировщики из ОКНШ разработали «Стратегическую концепцию и план использования вооруженных сил США», основанные на твердом убеждении, что «единственной ведущей державой, с которой США могут войти в конфликт, неразрешимый в рамках ООН, является СССР». Тем не менее предложенная ОКНШ «Стратегическая концепция разгрома России» стала быстро обретать «кровь и плоть» конкретных военных планов, и уже в октябре 1945 года был разработан первый реальный план, который предусматривал стратегические бомбардировки 20 крупнейших советских городов, в том числе с использованием атомного оружия.