Чтение онлайн

На Второй сессии СМИД, которая проходила в Париже в апреле-мае, а затем в июне-июле 1946 года глава советской делегации предложил создать общегерманское правительство, которое взяло бы на себя ответственность за заключение мирного договора и выполнение всех обязательств по нему. При этом в качестве самой оптимальной переходной меры В. М. Молотов предложил создать в кратчайший срок центральную немецкую администрацию, способную организовать и провести все выборные процедуры. Но против этой идеи категорически выступили Франция и Англия. Более того, французский министр иностранных дел Ж. Бидо при молчаливом согласии Вашингтона опять потребовал передать французской стороне Рейнскую область, Саарский район и Рурский бассейн, а остальную часть Германии расчленить на несколько небольших земель-государств. Естественно, что советская сторона выступила резко против этих планов французского министра и столь же резко этот план был отвергнут Э. Бевином, считавшим, что огромные ресурсы Рура и Рейнской зоны должны стать основой экономического возрождения всей Западной Европы, а не только одной Франции [215] .

Между тем на той же сессии СМИД советской стороной была вполне сознательно провалена согласованная «Сделка Бирнса», которая предусматривала заключение нового соглашения о разоружении и демилитаризации Германии, о чем Дж. Ф. Бирнс сговорился с самим И. В. Сталиным во время пребывания в Москве в декабре 1945 года. Причиной этого стало то обстоятельство, что в проект данного соглашения, привезенного в Париж американской стороной, был намерено внесен неоговоренный ранее пункт об инспекции всех промышленных объектов, в том числе в советской оккупационной зоне, а именно в Саксонии и Тюрингии, где на комбинате «Висмут» производился обогащенный уран. В результате жарких «подковерных схваток» и дипломатических «маневров» Вторая сессия СМИД завершилась не только громким провалом, но и совместным заявлением глав британской и американской делегаций об их желании объединить две зоны оккупации и создать на территории Западной Германии «Бизонию». Естественно, этот вызывающий демарш Вашингтона и Лондона стал прямым нарушением Потсдамских соглашений, о чем тут же заявили не только Москва, но и главком французских оккупационных войск генерал Мари-Пьер Кёниг. Но реальных рычагов противодействовать «союзникам» И. В. Сталин так и не нашел, а новый глава французского правительства Ж. Бидо, освободившись от опеки «непримиримого Ш. де Голля, уже ушедшего в отставку, дал задний ход и пошел на сделку с американцами [216] .

Кстати, как справедливо отметил Ю. В. Галактионов, довольно примечателен тот факт, что в промежутке между этой и следующей сессиями СМИД прозвучал ряд знаковых речей, которые окончательно определили всю политику западных держав в отношении Германии. Во-первых, это уже упомянутая фултонская речь У. Черчилля, в которой он откровенно заявил, что «западные демократии» не для того боролись с одним видом тоталитаризма (немецким), чтобы дать свободу действий другому (советскому), а также два его новых выступления, состоявшихся в ноябре 1946 года, где отставной премьер предложил французам «заключить мир с немцами» и, вспомнив давний лозунг, вновь призвал к созданию «Соединенных Штатов Европы» и включению в их состав Германии. Во-вторых, это речь госсекретаря Дж. Ф. Бирнса, произнесенная им в сентябре 1946 года в Штутгарте перед офицерами американских оккупационных войск и министрами ряда западногерманских земель, которая стала поворотным пунктом всей американской политики в отношении Германии. Именно здесь, охарактеризовав политику Москвы как «экспансионистскую», а границы Польши как «временные», он особо подчеркнул, что американские войска останутся на территории Германии до тех пор, пока ее не покинет «последний солдат» других оккупационных армий, прежде всего советской. А раз так, то отныне суть военного присутствия на территории Германии должна быть решительно изменена: на смену сугубо «контрольной» должна прийти «защитная» власть, а «мягкая» репарационная политика должна удержать немцев от любых рецидивов национал-социализма и реваншизма. Наконец, в-третьих, в октябре 1946 года Э. Бевин, выступая в Палате общин, заявил, что «британское правительство находится в почти полном согласии с тем, что сказал американский министр иностранных дел Бирнс в Штутгарте» [217] .

На Третьей сессии СМИД, которая проходила в Нью-Йорке в ноябре-декабре 1946 года, главным вопросом стало обсуждение текстов мирных договоров с Италией, Венгрией, Болгарией, Румынией и Финляндией. Однако не последнее место в ее работе в очередной раз занял и германский вопрос, по которому схлестнулись две непримиримые позиции — советская и американская. В. М. Молотов в своей речи «О судьбе Германии и мирного соглашения с ней», которую ряд историков называют «шедевром советского дипломатического искусства», проявив «отеческую заботу» о Германии, выступил за сохранение ее территориальной целостности и суверенитета. А его визави госсекретарь Дж. Ф. Бирнс предложил созвать в середине ноября 1946 года очередную Конференцию «союзных держав» и подписать на ней мирный договор с Германией, но без формирования центрального германского правительства и вывода оккупационных войск с ее территории. Понятно, что оба эти предложения не устроили Москву и Вашингтон и были сразу похоронены. Вместе с тем именно на этой сессии СМИД, во-первых, были наконец-то согласованы все тексты мирных договоров со всеми сателлитами Германии и, во-вторых, в начале декабря 1946 года подписано англо-американское соглашение о создании «Бизонии», которое де-факто вступило в силу 1 января 1947 года, что стало крайней точкой реального расчленения Германии, то есть отделения западных оккупационных зон от советской зоны.

Тем временем в феврале 1947 года на Парижской мирной конференции страны-победительницы подписали мирные договоры со всеми сателлитами Германии, что позволило Италии, Венгрии, Румынии, Болгарии и Финляндии вернуть себе права суверенных государств и стать полноправными членами ООН. Однако нерешенный германский вопрос так и остался источником особой напряженности в отношениях ведущих мировых держав, делегации которых уже через месяц съехались на новую сессию СМИД.

На Четвертой сессии СМИД, состоявшейся в Москве в марте-апреле 1947 года, советская делегация призвала западных партнеров отказаться от любых сепаратных действий в отношении Германии, аннулировать соглашение о создании «Бизонии», установить общий контроль над всей Рурской областью, учредить общегерманские административные институты, разработать временную Конституцию и, опираясь на нее, провести во всех оккупационных зонах свободные демократические выборы, по результатам которых сформировать Временный общегерманский кабинет. Однако в ответ на эти предложения англо-американские «партнеры» вновь подняли вопрос о восточногерманской границе и поддержали передачу французам вожделенного ими Саара. Вместе с тем на той же сессии СМИД чисто формально было узаконено февральское решение Союзного Контрольного Совета «О ликвидации Прусского государства», бывшего главным «источником германского милитаризма и агрессии», принято решение о создании в рамках СМИД Информационно-консультативного совета для обсуждения всех аспектов будущего соглашения с Германией и вроде как наметилась обоюдная возможность компромисса относительно Рура, Тюрингии и Саксонии. Казалось бы, возникла база для конструктивного диалога по германской проблеме, но неожиданно в конце марта 1947 года британский министр иностранных дел Эрнест Бевин выдвинул ультимативное требование принять «Дополнительные принципы в отношении Германии», что было, конечно, неприемлемо для Москвы, ибо они отменяли все репарации в виде поставок готовой продукции, прежде всего обогащенного урана с комбината «Висмут».

Кроме того, как считают ряд историков (Н. В. Величко [218] ), именно на этой сессии СМИД Франция, до того зачастую бравшая сторону Москвы, окончательно переметнулась в англосаксонский лагерь. В свою очередь американские дипломаты, поставив перед собой задачу полностью вовлечь Париж в реализацию собственного плана по созданию Западногерманского государства, играя на особой «ностальгии» парижской политической элиты по Саару, готовы были всячески поддержать ее в этом вопросе, лишь бы Париж присоединился к «Бизонии». В итоге Четвертая сессия СМИД завершилась очередным провалом, а уже летом 1947 года президент Г. Трумэн по подсказке нового госсекретаря Джорджа Маршалла не только включил западные зоны разделенной Германии в «План Маршалла», но и предоставил им режим наибольшего благоприятствования.

На Пятой сессии СМИД, которая прошла в Лондоне в конце ноября — середине декабря 1947 года, вновь была предпринята робкая попытка решить германский вопрос. В. М. Молотов, четко следуя указаниям И. В. Сталина, до последнего пытался убедить «союзников», что единая и нейтральная Германия вкупе с Австрией могут и должны стать «живым щитом» между двумя зонами влияния двух великих держав на Европейском континенте и гарантировать его от новой мировой войны. Однако эта вполне здравая идея никак не отвечала интересам Вашингтона, которому нужен был реальный противовес Москве, и таким противовесом в Европе могла стать только возрожденная Западная Германия с ее мощными природными ресурсами, восстановленными военной промышленностью и рейхсвером. Поэтому уже в декабре 1947 года Государственный департамент США устами своего главы Дж. Маршалла объявил о прекращении всех репарационных поставок в Советский Союз с территории «Бизонии» и уступкой Саара уломал новый французский кабинет Робера Шумана, который одновременно стал министром иностранных дел, включить свою зону оккупации в состав «Бизонии», которая с августа 1948 года превратилась в «Тризонию», что по факту означало полное отделение западных оккупационных зон от восточной советской зоны. А еще раньше, в конце марта 1948 года, по сути, прекратил свою работу и Союзный Контрольный Совет по Германии, из состава которого демонстративно вышел советский представитель — главком Советской группы оккупационных войск маршал В. Д. Соколовский. Именно поэтому Шестая Парижская сессия СМИД, созванная вновь для обсуждения германского вопроса в мае-июне 1949 года, оказалась не только последней, но и чисто формальной, ибо всего за несколько часов до ее открытия вступил в юридическую силу «Основной закон Западногерманского государства», которое стало именоваться Федеративной республикой Германией (ФРГ).

Понятно, что самым тесным образом с германским вопросом был связан и австрийский вопрос, хотя здесь противоречий между вчерашними союзниками было на порядок меньше, поэтому они быстрее нашли общий язык. Как известно, решение о послевоенном устройстве воссозданной Австрии в доаншлюсовских границах 1938 года, которая была признана «жертвой нацистской Германии», было определено еще в «Московской декларации», подписанной 30 октября 1943 года. Поэтому сразу после ее оккупации союзными войсками, еще до начала Потсдамской конференции 4 и 9 июля 1945 года представители четырех великих держав подписали «Соглашение контроля над Австрией» и «Соглашение союзников об оккупационных зонах» [219] . Согласно этим документам, в Советскую зону вошли Бургенланд, Нижняя Австрия и часть Верхней Австрии, в Американскую — Зальцбург, часть Верхней Австрии и небольшая часть Штирии, в Британскую — Каринтия, Восточный Тироль и большая часть Штирии и во Французскую — Форарльберг и Северный Тироль. Аналогичным образом на четыре зоны была поделена и Вена. Тогда же была учреждена Союзническая комиссия по Австрии, которая на сентябрь 1945 года включала Союзнический совет четырех главнокомандующих, чуть позже переименованный в «Совет верховных комиссаров», Исполком и штабы оккупационных властей. Верховными комиссарами от СССР стал маршал Советского Союза Иван Степанович Конев, от США — генерал Марк Уэйн Кларк, от Великобритании — генерал-лейтенант Ричард Лаудон Маккрири и от Франции — корпусной генерал Антуан Бетуар.

Кроме того, 10 июня 1945 года в соответствии с Приказом Ставки ВГК № 11096 за подписью И. В. Сталина на базе войск 1-го Украинского фронта на территории Австрии, Венгрии и Чехословакии была создана Центральная группа войск, которой попеременно командовали маршал И. С. Конев (1945–1946), генерал-полковник (затем генерал армии) В. В. Курасов (1945–1949), генерал-лейтенант В. П. Свиридов (1949–1953), генерал-полковник (затем генерал армии) С. С. Бирюзов (1953–1954) и генерал-полковник А. С. Жадов (1964–1955), которые одновременно исполняли обязанности Верховного комиссара Австрии.

Между тем еще в конце апреля 1945 года советской военной администрацией в Вене было сформировано Временное правительство Австрии, которое возглавил один из теоретиков австромарксизма Карл Реннер, который, судя по его переписке с самим И. В. Сталиным, сразу стал заигрывать с Москвой [220] . Понятно, что данное решение первоначально вызвало неприятие союзников, однако уже в конце сентября Союзническая комиссия пришла к компромиссу, признала новое правительство и постановила провести в ближайшее время парламентские выборы, которые прошли в конце ноября того же года. По итогам этих выборов в нижнюю палату парламента — Национальный совет — прошли Австрийская народная партия Леопольда Фигля, получившая 49,8 % голосов, Социалистическая партия Адольфа Шарфа, которой досталось 44,6 % голосов, и Коммунистическая партия Иоганна Копленига, которая смогла получить только 5,5 % голосов. В результате прежний глава правительства К. Реннер пересел в кресло президента Австрийской республики, а коалиционный кабинет возглавил федеральный канцлер Л. Фигль, который просидит на этом посту до апреля 1953 года. Первоначально все нормативные акты, принимаемые новыми властями, не имели законной силы без согласия Совета верховных комиссаров. Но уже в конце июня 1946 года ими было подписано Второе Контрольное соглашение, согласно которому правительство и парламент могли принимать предварительные нормативные акты без их одобрения, за исключением конституционных законов [221] . Вместе с тем, если изначально решения Союзнического комитета, например о «Денацификации государственного аппарата Австрии», принимались согласованно всеми верховными комиссарами, то с началом «холодной войны» бывшие союзники стали часто срывать или просто саботировать все предложения советской стороны. Поэтому довольно странным выглядит утверждение О. В. Павленко, что «западные союзники» якобы приняли «определенные правила игры», которые «помогали не перейти грань враждебности», ведущую к «новым военным действиям» [222] .

Как справедливо полагают многие российские и зарубежные историки (А. Г. Ерёмин, В. О. Печатнов, М. Ф. Полынов, Т. В. Волокитина, Н. И. Егорова, А. Д. Богатуров, В. В. Аверков, А. Д. Бьяджо [223] ), подписание мирных договоров и официальное дипломатическое признание западными державами Польши, Венгрии, Румынии и Болгарии, а затем принятие и первые шаги по реализации «Плана Маршалла» в ряде европейских государств, прежде всего на территории «Бизонии», дали полное и «законное» основание советскому политическому руководству отказаться от своей прежней «политики сдерживания» в отношении братских коммунистических партий в освобожденных странах Центральной и Юго-Восточной Европы, и уже к концу 1947 — началу 1948 года в Варшаве, Будапеште, Бухаресте и Софии де-факто вся полнота государственной власти при активной поддержке военных и гражданских «московских эмиссаров» была сосредоточена в руках национальных компартий и их ближайших политических союзников. Хотя ряд их оппонентов (Л. Я. Гибианский, Р. Джеффри [224] ) уверяют, что изменение политики Москвы было связано не столько с принятием «Плана Маршалла» и провозглашением «доктрины Трумэна», сколько с горячим желанием кремлевских вождей более жестко контролировать деятельность всех европейских компартий, особенно в зоне своего прямого влияния.