Чтение онлайн

Между тем, вернувшись из поездки в Америку, которая произвела неизгладимое впечатление на Н. С. Хрущева и где возникли «первые ростки взаимопонимания», получившие название «Дух Кэмп-Дэвида», он продолжил «игру мускулами» и уже 6 октября 1959 года открыто заявил о том, что Москва «опережает все другие страны в производстве ракет». Затем до конца года он еще трижды утверждал о том, что «в настоящее время мы накопили такое количество ракет…атомных и водородных боеголовок, что если они нападут на нас, то мы сотрем с земли всех наших потенциальных противников» [578] . Более того, в своем предновогоднем заявлении, которое он произнес в Будапеште 1 декабря 1959 года, вновь зазвучали не только новые угрозы подписания сепаратного мирного договора с ГДР, но и грубые личные выпады в адрес К. Аденауэра.

Тем временем в середине января 1960 года, громогласно заявив, что Советский Союз уже «на несколько лет опережает другие страны в создании и производстве межконтинентальных баллистических ракет», Н. С. Хрущев на сессии Верховного Совета СССР опять бравурно объявил о самом масштабном сокращении советских Вооруженных сил на 1 200 000 человек. Хотя уже тогда западным разведкам, в том числе благодаря вербовке полковника ГРУ О. А. Пеньковского, было совершенно очевидно, что советский лидер блефует, поскольку на конец 1959 года в арсенале США было 15 468 ядерных зарядов, а в арсенале СССР — всего 1060 [579] . При этом в том же январе 1960 года в Берлине прошла встреча нового советского посла М. Г. Первухина и заместителя министра иностранных дел В. С. Семенова с Первым секретарем ЦК СЕПГ В. Ульбрихтом, уже давно прибывавшим в алармистском настроении. Своим советским собеседникам он откровенно заявил, что боннское правительство в любой момент может пойти на грубую военную провокацию, в частности бомбардировку Дрездена или Лейпцига тактическими ракетами, и в этой ситуации правительству его страны ничего не остается, как нанести ответный удар по Бонну и другим западногерманским городам. Эта угроза произвела столь сильное впечатление на них, что они немедленно сообщили об этом в Москву. Но тогда сам Н. С. Хрущев промолчал, так как усиленно готовился к Парижской встрече в верхах и к ответному визиту президента Д. Эйзенхауэра в Москву, о чем они договорились с ним еще во время сентябрьского визита в США [580] .

Но Парижская конференция, на которую 17 мая 1960 года в гости к президенту Франции Шарлю де Голлю прибыли Н. С. Хрущев, Д. Эйзенхауэр и Г. Макмиллан, едва начавшись, была сорвана, так как глава советского правительства потребовал от президента США принести ему публичные извинения за то, что американские самолеты-разведчики постоянно и нагло нарушают воздушное пространство СССР. Однако американский президент, которого совершенно неожиданно поддержал его французский коллега, невзирая на абсолютно очевидные доказательства полной вины американской стороны, в том числе только что сбитый над Уралом советскими ракетами ЗРК С-75 самолет-шпион U-2, пилотируемый Ф. Пауэрсом, отказался это сделать, и Н. С. Хрущев демонстративно покинул конференцию. Причем, как уверяет известный французский советолог М. Татю, этот демарш советского руководителя произошел вопреки его личному желанию, под сильным давлением членов советской делегации, в том числе министров иностранных дел и обороны А. А. Громыко и Р. Я. Малиновского [581] . Хотя хрущевский помощник О. А. Трояновский, который сопровождал своего шефа на Парижскую встречу, напротив, уверяет, что тот принял это решение сам, еще в самолете, заявив всем своим помощникам, что он вынужден пойти на этот демарш, что «это достойно сожаления, но у нас нет выбора», так как «полеты У-2 это не только циничное нарушение международного права, но и грубое оскорбление Советского Союза» [582] . Правда, Н. С. Хрущев был немало удивлен и странной позицией президента Шарля де Голля, в гостях у которого с официальным визитом он был всего два месяца назад, в конце марта 1960 года. Тогда французский президент всячески уверял советского гостя о своем горячем желании «отстоять французский суверенитет» от излишних посягательств Вашингтона, а теперь же де-факто поддержал его. Между тем буквально через две недели после отъезда из Парижа тот же маршал Р. Я. Малиновский публично заявил о том, что если полеты американских самолетов-шпионов над советской территорией будут продолжены, то Советский Союз не только будет их уничтожать, но и нанесет «сокрушающий удар по базам, с которых они вылетают». Кстати, позднее в своих мемуарах А. И. Микоян оценил это поведение Н. С. Хрущева как «непозволительную истерику», которой он «заставил всю Европу, жаждавшую разрядки…, уговаривать его в Париже. А он просто наплевал на всех, включая де Голля, занявшего независимую от США позицию. Так что он виновен в том, что отодвинул разрядку лет на пятнадцать, что стоило нам огромных средств ради гонки вооружений» [583] .

Тем временем летом 1960 года в США разгорелась предвыборная гонка за пост президента, которая несколько оттеснила события вокруг Берлина на второй план. Хотя Бонн и Берлин время от времени продолжали обмениваться взаимными претензиями и угрозами. В этой ситуации Н. С. Хрущев вновь занял выжидательную позицию, но уже в начале января 1961 года в одном из своих новых выступлений, посвященном «природе современных войн», он вновь заявил о готовности Москвы подписать сепаратный мирный договор с ГДР [584] . Это выступление советского лидера произвело очень сильное впечатление на нового президента США Джона Фицджеральда Кеннеди, который сразу воспринял его как программное изложение основных целей «советской глобальной политики» и специально посвятил этой теме отдельное заседание Совета Национальной Безопасности США.

Однако уже в марте 1961 года, после переписки с В. Ульбрихтом и установления прочных и доверительных рабочих контактов советских дипломатов, в частности посла в Бонне А. А. Смирнова, с правящим бургомистром Западного Берлина Вилли Брандтом через его доверенное лицо Эгона Бара, Н. С. Хрущев вынужденно пошел на попятную. В итоге 30 марта 1961 года Политический консультативный комитет ОВД, прошедший в Москве под руководством В. Ульбрихта, принял официальное Коммюнике, в котором содержался призыв «подписать мирный договор с обоими германскими государствами» и сделать Западный Берлин «демилитаризованным свободным городом». Однако уже 13 апреля из Вашингтона пришла весть о том, президент Дж. Кеннеди и канцлер К. Аденауэр в совместном заявлении отвергли это предложение Москвы и выступили за мирное «объединение Германии на принципах свободы и демократии».

Между тем еще в конце февраля в недрах новой Администрации США после долгих и горячих обсуждений с участием самого Дж. Кеннеди, нового госсекретаря Дина Раска, Джорджа Кеннана, Аверелла Гарримана и других влиятельных персон дипломатического фронта было принято решение направить в Москву личное послание Н. С. Хрущеву с предложением о встрече в верхах [585] . Данное послание лично привез в Москву посол Льюэллин Томпсон, у которого с советским лидером сложились особо доверительные отношения и которого многие советские коллеги, в том числе А. Ф. Добрынин и О. А. Трояновский, считали лучшим главой американской дипмиссии в Москве. А уже в начале марта советская сторона дала положительный ответ, и, несмотря на уже разгоравшийся Кубинский кризис, 3–4 июня 1961 года в Вене состоялась первая личная встреча лидеров двух стран, где, помимо разного рода философских «откровений» и жаркого спора о преимуществах двух систем, обсуждались и вполне земные проблемы, прежде всего вечный германский вопрос. В современной исторической и мемуарной литературе, в том числе в статьях и книгах А. И. Микояна, А. Ф. Добрынина, Г. М. Корниенко, С. М. Рогова, А. А. Фурсенко и М. Татю [586] , существует устойчивое представление, что на Венских переговорах Н. С. Хрущев явно недооценил своего американского партнера. По всей видимости, под влиянием советского посла М. А. Меньшикова, называвшего Джона и Роберта Кеннеди «мальчишками в коротких штанишках», советский лидер, считая нового американского президента слишком молодым и слабым партнером по переговорам, проявил совершенно неуместную полемичность и упустил вполне реальный шанс приблизиться пусть к небольшому, но все же компромиссу по германской проблеме. Именно поэтому Н. С. Хрущев вновь крайне жестко поставил вопрос о подписании мирного договора с «большой» Германией с обязательным включением в него ряда статей, запрещавших размещение на всей ее территории любого ядерного оружия. Более того, американскому президенту было также жестко заявлено, что Москва считает весь Берлин территорией ГДР и совершенно не видит никаких оснований для сохранения особого статуса западной части этого города.

В принципе, позиция Москвы во всем, что не касалось статуса Западного Берлина, вполне отвечала новым настроениям в самом американском руководстве. Но столь напористый хрущевский тон показался американской стороне явно вызывающим, поскольку советский лидер угрожал отказом гарантировать права натовских держав в Западном Берлине. В этой ситуации Дж. Кеннеди по примеру Н. С. Хрущева решил проявить нарочитую твердость и заявил, что при необходимости США будут силой оружия защищать свои жизненные интересы в Западном Берлине. Как уверяют ряд мемуаристов (Г. М. Корниенко [587] ), подобного прямого обмена скрытыми угрозами и столь резкого разговора между лидерами двух великих держав прежде никогда не происходило, и в результате Венская встреча закончилась безрезультатно.

После Венской встречи Н. С. Хрущев продолжил наступательную стратегию и уже 15 июня впервые публично заявил о том, что в конце текущего года завершается последний срок для подписания мирного договора с ГДР. В тот же день об этом заявил и Вальтер Ульбрихт, который даже намекнул на возможность строительства полноценной стены для изоляции Западного Берлина. Ответ Вашингтона не заставил себя ждать, и уже 21 июня Конгресс США в рамках реализации новой доктрины «Кеннеди — Макнамары» проголосовал за резкое увеличение военных расходов на 12,5 млрд. долл. Москва тоже не осталась в долгу, и уже 8 июля Н. С. Хрущев заявил о временной отсрочке сокращения Вооруженных сил и существенном увеличении оборонных расходов страны. Более того, через день Президиум ЦК принял решение о проведении испытания термоядерной авиабомбы проекта АНб02, разработанной в Сарове А. Д. Сахаровым, Ю. Н. Трутневым, В. Б. Адамским и другими сотрудниками КБ-11 под руководством академика Ю. Б. Харитона [588] .

Затем 3–5 августа 1961 года в Москве состоялась закрытая встреча лидеров стран «восточного блока» для «обмена мнениями по вопросам, относящимся к подготовке и заключению германского мирного договора». Ряд участников встречи, прежде всего В. Ульбрихт, предлагал изолировать Западный Берлин и взять его под полный контроль, чтобы убедить мировое общественное мнение в «новом соотношении сил, благоприятном для социалистического лагеря». Но Н. С. Хрущев, на словах клянясь в верности «антиимпериалистическому курсу», на деле высказался за компромисс с «разумными европейскими политиками» и «близкими к Кеннеди людьми», которые «уже отшатнулись от края пропасти». Однако уже через пару дней он резко поменял свою позицию и поддержал замысел В. Ульбрихта, поскольку получил от начальника ГРУ Генштаба генерала армии И. А. Серова информацию о том, что на Парижской конференции министров иностранных дел четырех западных держав, прошедшей 5–7 августа 1961 года, было решено в случае подписания мирного договора с ГДР выступить единым фронтом, ввести экономические санкции против СССР и даже разместить ядерное оружие в ФРГ.

В итоге в ночь на 13 августа 1961 года на основании решений Политбюро ЦК СЕПГ, Народной палаты и Совета Министров ГДР, принятых в первой половине этого месяца, на границе между Западным и Восточным Берлином был установлен жесткий пограничный режим, включавший в себя создание защитных инженерных сооружений и высокой стены из железобетонных плит, получившей в последующем название Берлинской стены. Отныне доступ в западную часть города был разрешен только через контрольно-пропускные пункты, которые, кстати, никоим образом не затрудняли доступ, в том числе западноевропейцев, в Западный Берлин. Более того, сами западные эксперты, в том числе советник президента США по юридическим вопросам, старший спичрайтер Тед Соренсен, признавали абсолютную законность данной акции. Тем не менее это событие вызвало бурный переполох в Вашингтоне, Лондоне и Париже. Поэтому утром того же дня в ответ на возведение Берлинской стены к контрольно-пропускным пунктам, расположенным на Фридрихштрассе и Виттенауэрштрассе, а также у Бранденбургских ворот, были выдвинуты более сотни американских, британских и французских танков и бронемашин с живой силой и боеприпасами. А 30 августа президент Дж. Кеннеди подписал указ о мобилизации резервистов и отдал приказ главе ОКНШ генералу Лайману Лемницеру подготовить план по насильственному демонтажу Берлинской стены в районах общей границы Восточного Берлина и Американского сектора с применением тяжелой техники. Этот план вскоре был разработан, но, как утверждают ряд американских историков, неожиданно отклонен Фредериком Хэртелом, который командовал группировкой американских войск в Западном Берлине [589] .

Между тем ситуация накалилась настолько, что сам Вашингтон вынужден был прибегнуть к срочным неформальным контактам с Москвой, в том числе лично с Н. С. Хрущевым, проведшим ряд доверительных бесед с Д. Раском, Дж. Кенанном и другими влиятельными персонами. В итоге стороны все-таки смогли выйти на неформальное соглашение по Западному Берлину и острая напряженность вокруг Берлинской стены несколько спала. Более того, на XXII съезде Н. С. Хрущев вновь заявил о смягчении позиции Москвы и де-факто дезавуировал свой же «мартовский ультиматум». Хотя к тому времени численность американских войск в Берлине уже возросла до 40 000 человек и 300 истребителей. Более того, в ведомстве министра обороны Р. Макнамары даже нашлись «горячие головы», пожелавшие проверить прочность советской военной машины, в результате чего утром 27 октября 1961 года в районе Фридрихштрассе произошел печально знаменитый «инцидент у КПП “Чарли”», который чуть было не привел к реальному военному столкновению двух армий. Непосредственное же участие в данном инциденте приняли подразделения 40-го бронетанкового полка армии США и 68-го гвардейского танкового полка Вооруженных сил СССР, который незадолго до этого возглавил гвардии полковник В. Д. Сергеев.