На грани человечности
Шрифт:
– Изученье доскональное прибережём до вашего прибытия, отче, - обещала Иммер.
– Доведётся мне ответный дар привезти из Мерана. Что-либо из тайных учений тамошних.
– Одольдо кивнул Сиарам.
– Тебя, дочь моя, тоже рад буду к диспуту пригласить.
– Едва ли так надолго здесь останусь. Положенье моё...
– Лицо Побродяжки было непроницаемо-строго.
– Что ж - добрый путь, и храни тебя Священное Пламя.
– Склонив голову, Одольдо тронул амулет.
– Но знай: у нашего очага ты всегда тепло найдёшь.
– И бьюсь об заклад: кошель с золотом уже в котомке вашей, леди Сиарам. Не нужно и Пророком быть. Поймал я тебя за руку, Вайрика, и запирательства тщетны.
– Весельчак Миста вдруг в лице изменился, потряс локоть землянки.
– Вайрика... ты ещё с нами?
Вовремя очнулась Суламифь. На какую-то минуту впрямь ушла она из обычного теченья времени; касаясь пальцами переплёта, прочитывала - по сотне страниц в секунду - одну книгу, затем вторую; и тут же мысленно заносила тексты на инфокристалл.
"...Мир наш - пылинка в пучине Мирозданья; но не одиноки мы в безднах вселенной. Всякая искра небесная, из числа тех, что зрим мы ночами - такая же пылинка, драгоценная Жизнью, подобная миру нашему. И там, как здесь, вперяется во мрак ночи ищущий Разум... Настанет время - Разум преодолеет бездну; и встретятся взгляды, и встретятся руки..."
Пусть простят её друзья за это прочтенье тайное, краже подобное. И ангелов в Чертогах Горних весьма интересует Изен Иджел, одна из Опередивших Время, с наследьем её. Звездочёт Изен Иджел - на Элкорне. Астрофизик Изен Иджел - в Конфедерации. Крамольница Изен Иджел, на старости лет каменьями забитая. ("Доколе станем терпеть над верой надругательство?! Солнце для неё не божество, а раскалённая скала!..")
Очнувшись вовремя, уловила землянка все речи Мисты, шутливое обвиненье. Глазами нашла лицо Сиарам: сплошь борозды морщин, глубокие, суровые, раздумьями и лишеньями пропаханные, но мерцаньем свеч и теплотою душ смягчённые. Обменялись понимающими взглядами. Дары наблюдательницы принимала Сиарам, не чванясь. Ибо знала: от чистого сердца.
– Надлежит доброго пути пожелать и вам, отче, - молвила Иммер.
– Тост за удачную миссию!
– поддержал Миста, приподнял чашу.
– Почему, отче, ваших друзей сарнийцев нет за столом?
– обеспокоилась Суламифь.
– Каумер-капитан так порешил: негоже навязываться жрецам, тем паче иноземным.
– Глаза Одольдо смеялись.
– Однако бочонок реватского, пятнадцати лет выдержки, охотно в дар принял. Полагаю, ныне у них свой пир горой.
Сомкнулись, зазвенели драгоценные чаши.
– Дозвольте, отче, детям вашим благословить вас, вопреки канону, - проговорил Эрихью смиренно.
– Да пребудет Единый с вами в пути; и да хранит вас сарнийская Кедда-Праматерь.
– И, уже не благочестьем и не ересью - просто тревогой любящего сердца сорвалось у Иммер: - Берегите себя, отче.
– Что уж там, дитя моё. При попутном ветре - два, три дня плаванья...
– Смешался преподобный; может, просто слова участья отозвались в его сердце как должно?
– Выпьем за пониманье взаимное, - негромко предложила Сиарам.
– За добрую волю народов нашего и меранского.
– Э-э... много ли доброй воли, скажем, у лимиек, у кровопийц ненасытимых?
– Голос Мисты-балагура был сейчас горше осенней травы.
– Хвала святому Эрихью, флот наш покуда много уступает сарнийскому.
– Увы, флоты растут быстрее, чем разум, - подытожила Суламифь шёпотом.
Выпили молча, каждый в свои раздумья ушёл. Огонь в очаге - и тот, казалось, подался назад, улёгся деликатно: стараясь ни поленом не треснуть, ни мысли не потревожить. Стоило вот так, взамен напутствия доброго, выплёскивать всё накипевшее?
За окнами, сквозь прибрежные заросли, корабль Каумера, сарнийского капитана, светился огнями беззаботно-празднично. Вот подгулявшие зычные голоса порушили сонную тишину затерянной бухты, грянули нечто воинственное; не столь и стройно, зато вложив всю душу бродяжью - щедрую как море, вольную как ветер.
Окажись поблизости случайный путник - вмиг разнесётся, как пожар лесной, молва об очередном демонском шабаше в Тимильских лесах. Кому выгодно, приплетёт сюда и Вайрику-ведьму: вот уж в точку!
Пусть их... дети запуганные, неразумные.
Бесшумно отставил чашу отец Одольдо; огни свеч полыхнули в глазах его - золото в золоте. Смотрел пристально... нет, не на Иммер - на Сиарам. Сожалел ли, что во время оно не сошёлся ближе с Бариолиной старшей сестрой, с Виальдой-менестрелем?
Увы, и теперь невозможно заверить его: мол, не безвозвратно шанс упущен, до Второго Рождения лишь...
– Спели бы вы нам, Сиарам, - попросил кротко отец настоятель.
И ударили пальцы по струнам; и голос - молодой, тяжкими годами не надломленный - завёл песню. Разумеется, песню Виальды...
Я не могу тебе помочь, Хоть я - всё та же. И снов, увиденных за ночь, Не перескажешь. То яд мерещится, то нож Во мраке душном. Ведь ты меня не позовёшь - Из равнодушья...Напряжённо, вперёд подавшись, внимал Одольдо. Заметно было: слышит - впервые.
– Это посвящено...
– Голос прервался в повисшей тишине.
– Элиару Арзуасскому, - ответила, как отвесила, прямодушная Сиарам.
– Мерзавцу, предателю, что Виальду эшафоту обрёк?!
И опять осёкся преподобный отец - на грани срыва в прошлое.
Некогда - вскоре после того эшафота - не пожалел молодой брат Одольдо, в миру эркассар Лэйлский, ни средств скудных, ни связей прежних: вендетту тайную свершил. Но, видно, доселе горчит, саднит, жжёт его одна мысль: поздно... Изредка - вот как теперь - внезапной вспышкой прорывается.
Что ж, зато на своём опыте познал отец Одольдо, сколь бесплодна месть. Ибо не вернёт она ушедшего, но лишь изранит душу до конца дней.
И ещё лист пергамента лёг на стол, поверх прежних.
– Я записала песню. Для вас, отче - невозмутимо, одну на двоих тайну оберегая, молвила Сиарам.
16.
Пробуждение было мгновенным, острым, ослепительно-беспощадным - подобно верному удару меча, что переносит душу из мира бренного в мир вечный. Что почувствует душа в тот краткий миг? и осознает ли необратимость перехода? Миг возврата от сна к яви - нет, не осознала; и не была ещё охвачена неизбывным разочарованием. Ибо в глазах - уже распахнутых - по-прежнему стояло...