Чтение онлайн

Адамберг неожиданно замолчал и потер щеки. – Извините, что я не могу рассказать обо всем по порядку: дело в том, что информация приходила к нам не по порядку, как и мои мысли – туманные мысли, Маттьё. Я долго размышлял над словами Гаэля, в том числе над этим «хлопнуть». Если он не имел в виду «застрелить», то что тогда? Можно хлопнуть по плечу, по спине, тогда это слово будет вполне уместно, но при чем тогда Браз? Этими выражениями обозначаются дружелюбные, сердечные жесты. «Хлопнуть по спине» прекрасно сочетается со словом «сердечно». Если кого и хлопали постоянно по спине из самых лучших чувств, так это Маэля, несмотря на то, что это вызывало у него раздражение. Можно было понять, что его выводило из себя маниакальное желание окружающих хлопнуть его по спине, преследовавшее его с самого детства и постоянно напоминавшее о том, что он горбун. Да его так все и звали – Горбун. Как будто нельзя было ни на мгновение забыть о горбе. Он ужасно от этого страдал. В юные годы над ним насмехались, его сторонились, показывали на него пальцем, а когда он стал взрослым, то окончательно превратился в Горбуна и перестал быть Маэлем. Да, Маэль, вся твоя жизнь состояла из постоянных страданий, боли, тоски, – сказал Адамберг, посмотрев на него. – Жизнь Норбера тоже была растоптана, правда по другим причинам: его предок Шатобриан отобрал у него личность, так же как Горбун завладел личностью Маэля.

Адамберг попросил Жоана принести горячего кофе и вновь заговорил только после того, как тот вернулся.

– Все мы не раз сталкивались с теми, чья жизнь была искалечена, – продолжал он. – Однако эти люди не стали убийцами. Нет, здесь кое-что другое. Если вы помните, здесь, у Жоана, Маэль всегда садился спиной к стене, чтобы не позволять дотрагиваться до его горба, и у него была для этого исключительно веская причина. Мы ничего не поняли, потому что такие случаи – большая редкость. Однако именно на эту ситуацию указывают оплодотворенные яйца, раздавленные в кулаке жертв, как и слова мэра и Гаэля на пороге смерти: «…вик… орб… хлоп… бра… за… умер». Я слишком поздно восстановил начало настоящей фразы Гаэля: «вик» – это не «виконт», а «ивик» – Ивиг, фамилия Маэля. «Орб» – это горб… Гаэль действительно любил хлопнуть его, да еще как. «Ивиг… горб… хлоп…» Кто кого хлопнул? Браза? Так послышалось доктору, так это расшифровал Маттьё, и мы вслед за ним. Я поискал слово, похожее на эту фамилию и придающее фразе смысл. Получилось: «Ивиг… горб… хлопнул… брата… умер». Я забрался на свой дольмен, лег на камень. Яйцо, уничтоженный эмбрион, брат, горб. Я не мог взять в толк, благодаря какому тайному безумию горб должен быть братом, а не обычным горбом. Но другого пути не осталось. И я стал искать.

– И вы нашли, – подхватил Меркаде, – что иногда, очень редко, один эмбрион прикрепляется к другому и частично развивается на нем. Он может прикрепиться к будущему ребенку в любом месте: на лбу, в животе, на спине. И это действительно его близнец. Когда ребенок появляется на свет, не замеченный при рождении несформировавшийся плод, который он носит в себе, может долгие годы расти, у него может появиться нечто похожее на черепную коробку, волосы, элементы грудной клетки, зачатки конечностей. Нежизнеспособный, недоразвитый плод может походить на горб, выросший в том месте, где он прикрепился, и на ощупь быть довольно твердым.

– Это так, Маэль? – спросил Адамберг. – И к этому недоразвитому брату-близнецу ты был горячо привязан. Сколько тебе было лет, когда ты узнал, что у тебя на спине брат, а не горб? Одиннадцать? Тринадцать? Поэтому-то ты терпеть не мог, когда тебя хлопали по «горбу»? Ведь ты считал, что каждый шлепок наносит вред твоему брату-близнецу и может его убить. Об этом и говорил мэр, когда называл тебя обманщиком? Ты убедил всех, что у тебя горб, хотя речь шла совсем о другом. Почему ты так и не сказал правду? Тебе еще в подростковом возрасте должны были объяснить, что этот брат-близнец мог начать умирать, вызвать воспаление и убить тебя. И твои родители, которые тебя любили, очень хотели сделать тебе операцию. Но ты этому всегда противился изо всех сил. Ты решил сохранить близнеца во что бы то ни стало. И ты его сохранил. Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы кто-нибудь узнал правду: во-первых, потому что все стали бы разглядывать тебя как диковинного зверя, еще назойливей, чем обычного горбуна, а во-вторых, тебя не оставили бы в покое, пока ты не избавился бы от этого опасного для жизни брата, или скорее – уж извини – кусочка брата. На это ты был не согласен. Он был тебе не просто спутником, он был твоим двойником. Маниакальное желание его сберечь было так велико, что страх его потерять из-за шлепков по спине сводил тебя с ума. Особенно тебя бесил Гаэль, любитель всех задирать и подкалывать, за вечер он мог раз десять крепко хлопнуть тебя по спине: «Ивиг… горб… я хлопал его брата… он умер». Он был королем шлепков. Анаэль, живая непосредственная натура, очень сердечная, тоже, не смущаясь, шлепала тебя по спине всякий раз, как вы встречались. Это случалось часто, поскольку вы сталкивались на улице каждый день, когда шли на работу. Мэр, человек энергичный, тоже не упускал случая хлопнуть тебя по горбу, чтобы показать свою симпатию. Остальные в целом, насколько я мог заметить, вели себя более сдержанно, только слегка притрагивались к тебе, поглаживали горб, и ты их не опасался. Я получил эти сведения от Норбера, который отвечал на мои вопросы, не понимая, к чему я клоню. Я, со своей стороны, видел тебя горбатым только однажды вечером. Но был еще доктор, который пальпировал твой горб и сразу все понял. Он поговорил об этом со своей коллегой психиатром, и они вдвоем стали изо всех сил уговаривать тебя сделать операцию. Итак, она оказалась во вражеском стане, как и доктор Жафре. Но не потому, что они хлопали тебя по спине, а потому что знали.

А потом случилось то, что должно было случиться. Эмбрион умер и вызвал заражение крови, которое могло свести тебя в могилу за сутки-двое. Доктор силой увез тебя на скорой. У тебя был такой жар, что ты не мог сопротивляться. В Ренне, в больнице, близнеца удалили, и это спасло тебе жизнь.

Согнувшись пополам и сжав руки, обессиленный Маэль не произносил ни слова, но было видно, что он напряженно слушает собственную историю.

– Эта потеря послужила спусковым механизмом, и ты стал убивать. Однако твой гнев начал разгораться еще раньше, и ты разгуливал по улицам, изображая Одноногого, чтобы, как ты сам сказал, «портить людям жизнь», то есть пугать их.

Маэль еще ниже склонил голову. – После операции, сходя с ума от тоски, ты разработал план мести. Ты убил тех, кого считал более других виновными в смерти брата – тех, кто хлопал по твоему «горбу» и приблизил кончину близнеца, – а также тех, кто хотел извлечь его из твоего тела. То есть Гаэля, Анаэль, мэра, психиатра и, конечно, доктора, который отвез тебя в больницу. С доктором у тебя не вышло, ты был заперт в кольце оцепления. В этом надежном кордоне все же имелось одно слабое место – почта. Мы не имели права вскрывать письма жителей Лувьека. Этим ты и воспользовался и поручил убийство Робику и его банде. В письме, видимо, содержались неопределенные угрозы, как будто тебе было известно больше, чем на самом деле. Но не думай, что именно они повлияли на решение Робика. Ему самому хотелось свести счеты с доктором, который имел серьезные основания сомневаться в подлинности легендарного американского завещания. Робика более чем устраивало, что можно будет повесить это преступление на лувьекского убийцу. Ты, не выдав себя, подробно описал ему способ убийства и расположение ран, указал, что бить надо левой рукой непременно ножом «Ферран» и в руку жертве положить яйцо. Все, больше не могу, налейте мне немного медовухи. Кто составит мне компанию?

Поднялось девять рук, в том числе рука Маэля, и Жоан пошел за бутылкой. Все подождали, пока он вернется и стаканы наполнятся, чтобы потом продолжить. Жоан в изумлении слушал Адамберга и не хотел упустить ни слова. Все залпом отпили медовухи и снова повернулись к комиссару.

– Ты продемонстрировал потрясающую изобретательность, достойную твоего большого ума, – снова заговорил Адамберг. – Когда удары наносит левша, траектория его ударов иная, чем у праворукого, и ты это знал. Так оно и есть. А с гипсом на левой руке ты оставался вне подозрений. К несчастью для тебя, удары правши, бьющего левой рукой, несколько слабее, чем у настоящего левши, и лезвие немного уходит в сторону. Судмедэксперт заметил это легкое отклонение, показывающее, что рана была нанесена не в одно движение. Так что мы давно уже знали, что на самом деле убийцей был правша, орудовавший левой рукой, чтобы сбить нас с толку. Что, кроме того, у него были блохи, так как на всех жертвах мы нашли их укусы. Но не на теле доктора. И вновь тебе не повезло: Робик поручил убийство доктора настоящему левше, и это обнаружилось при исследовании ран. Так мы и сумели его идентифицировать, и помог нам Норбер. Так что приписать это преступление лувьекскому убийце оказалось невозможно.

– Но Маэль правша, – воскликнул Жоан. – Он не мог действовать левой рукой, она у него обездвижена.

– Обездвижена? – тихо сказал Адамберг, подошел к Маэлю и взял его за запястье.

– Не трогайте! – закричал Маэль. – Лопатка сломана, надо, чтобы она зажила!

– Лопатка сломана? – переспросил Адамберг и начал разматывать бинт на верхней части гипсовой повязки.

Он поднял руку Маэля на уровень глаз своих коллег: по всему гипсу сверху донизу шел широкий V-образный разрез.

– Давай сам, – сказал Адамберг. – Тебе привычнее это делать, чем мне. Снимай гипс.

– Я не могу!

– Фальшивый больной с липовым гипсом, – произнес Адамберг и, резко дернув гипс от локтя вверх, полностью оголил руку Маэля.

Комиссар положил на стол бутафорский гипс Маэля.

– Съемный гипс, блестящая идея, – сказал он. – Из-за него все немедленно сделали вывод, что Маэль, хоть на нем и полчище блох, исключается из списка подозреваемых, потому что удары нанесены левой рукой, а она у него в гипсе. В гипсе, говоришь, перелом, говоришь? Да твоя рука работает не хуже моей. Для каменщика соорудить такое приспособление не составило ни малейшего труда. Гипс не только снимал с тебя любые подозрения: перед убийством ты прятал в его широком разрезе нож и пакет, куда потом засовывал мешки, которыми обматывал обувь. Гениальная идея, профессиональная работа, меня не удивляет, что ты доставил нам столько хлопот.

– А убийство Робика? – спросила Ретанкур.

– Ах да. Приступ ярости. Это убийство не было запланировано на ближайшее время. Тебе пришлось поломать голову, как достать Робика. Он не жил в Лувьеке, не ходил вечером по улицам. Нет, он закрывался в своем жилище и был там не один. Сложный случай, а значит, следовало его обдумать. Но когда ты узнал, что Робик выпущен на свободу, ты понял, что он улетит, как легкий ветерок, и ты его не догонишь. Ни за что! Робик должен за все заплатить! Он тебя мучил, эксплуатировал, но главное, он без конца хлопал тебя по плечу – бил твоего брата, – больше всех, с самого детства, раз по двадцать на дню, чтобы посмеяться над твоим горбом, но ты-то считал, что он вредит твоему брату, причем в сто раз больше, чем все остальные, вместе взятые. Он был главным злодеем.

– Это его «финальное убийство»? – спросил Беррон.

– Не думаю, – возразил Адамберг. – Всего лишь еще один необходимый камень на его дороге. Маэль, ты знал, что каждый час на счету, что Робик, очутившись на свободе, может сбежать на следующий же день. Тебе нужно было все организовать и нанести удар в субботу вечером – или никогда. Но не четвертым ножом. Нет, теперь тебе стало совершенно ясно, что этот нож предназначен для «окончательного убийства». Но, черт возьми, почему сразу нельзя было купить пять ножей, про запас? Просто потому, что ты нашел только четыре. Так как «Ферран» – не самый расхожий товар. Ты намеревался раздобыть еще один позже, и в другом городе. Но дело не терпело отлагательства, время поджимало. Ты колесил в машине вокруг его дома, увидел, что там снова собираются принимать гостей. Это тебя очень устраивало. Вечером отправил ему анонимное сообщение с телефона добрейшей Луизы Мешен. И откуда же ты узнал его номер? От Эстель Берту, с которой у тебя прекрасные отношения. Надо проверить, но я знаю, что не ошибся. Предлог? Ты занимался бухгалтерской отчетностью магазина Робика, и тебе якобы понадобилась конфиденциальная информация первостепенной важности. Фокус удался.