Чтение онлайн

Хочу позабыть свое имя и звание, На номер, на литер, на кличку сменять. Огромная жадность к существованию На теплых руках поднимает меня.

Из топок зари рассыпаются угли.

По знаку дорог, городов, деревень Железные рты молодых республик Приветствует ревом встающий день.

Ты начинаешь понимать человека, для которого нет уже загадок, как надо жить, который, оттолкнувшись, пошел напрямик и без оглядки:

Ребята гадают загадки,

Как ладно и правильно жить:

– Катись по дорогам негладким И мчись напрямик, без оглядки, Как пули, лучи и стрижи.

Поэзия, как государство, имеет свою территорию, заселенную своими героями, свои недра и даже свои типографские кассы. Очевидно, что в государстве поэзии прописного шрифта больше, чем где бы то ни было в обыкновенном мире. Поэзия, как и всякая страна, имеет свои преимущественные показатели, свою интонацию. У Байрона таким штандартом его поэзии был воинствующий романтизм, бунтарство духа. Мне кажется, что главной стихией, которой движется поэзия Луговского, которая поет и свистит между строк, как в реях корабля, является древняя стихия поэзии – ветер. Воздух Эола, мировая материя милетца Анаксимена. Ветер – это основное

богатство, материя поэзии Луговского. Он, этот ветер, все время ощущается вами, как-то свежо подчеркивая некомнатность, неин-тимность суровой лирики Луговского. Точно открыты все окна и гулевой сквозняк бодрит вас и заставляет подтягиваться все мускулы. Перелистайте стихи Луговского. Я готов держать пари, что в девяти случаях из десяти – вы непременно у Луговского встретите – ветер. «Опять ветра зашанхаяли», «клеш по ветру», «вихрь нетерпенья и суеты», «как форвард победного поля, ”кидается ветер ко мне“», «пропеллер ветра небо искрошил», «ветер, ветер на клочья разметанный», «вьюга намыливает, ветер бреет», «ветер тучи собирает», «эх, куда ты ветер шкандыбаешь», «ветер ершил», «ветер гулевой», «бормочет вверху сумасшедший лист», «заползает ветерок в синие гетры». И если вы читаете у Луговского о двух поэтах: «в одном кипел портвейн, в другом чертовский ветер» – так знайте, что тот, где ветер, – Луговской. Да и что прибавить к этой великолепной ветровой номенклатуре, которую по богатству можно только сравнить с пушной номенклатурой Сельвинского, когда свое лучшее и крупнейшее произведение, поэму «Сибирь», Луговской начинает жертвоприношением богу ветров:

Итак, начинается песня о ветре,

О ветре, обутом в солдатские гетры,

О гетрах, идущих дорогой войны, О войнах, которым стихи не нужны.

Линейность, ветровой сквозняк, и вот уже начинаешь слышать своеобразную интонацию поэзии Луговского, начинаешь добираться до ее материковых пород. Луговской, несомненно, своеобразный поэт. Есенин, Багрицкий или Мандельштам – традиционны в своей поэтической позе, в этой мягкой гордости своей «высокой болезнью». «Бестолковое овечье тепло» поэзии – разве не в нем обаяние ее? Нет его у Луговского. Холодной, налитой напряженностью веет от его стихов. Были у нас всякие в инсектариуме русской поэзии: черные крылья Блока, пятнистые махаоны, как Бальмонт и Северянин. А вот такого, как Луговской, графитовых тонов – не было. Гранитная бабочка. Это – лирика без интимности. Радость без смеха и горе без слез. Нетрадиционна и трудна лирика Луговского. Какую-то суровость, даже больше – костлявость угадываешь за ней. Странное дело, но у Луговского почти совсем не встретите иронии. Одна

тема владеет поэтом, – говорит ли он о молодежи, о весне, о друзьях, о путешествиях, – какая-то траурная и холодная тень лежит на всем. Эта тема – Гражданская вой на. Напряжение войны, страшная память боя, что заставляет солдата уже спустя много лет выкрикивать во сне слова команды или внезапно погружаться в железное раздумье в веселом кругу семьи и друзей.

Завтра – неизвестная страна.

Завтра – это страх и напряжение, Толп ли непомерное движение, Свист ли пролетающих гранат.

Даже сама природа полна каких-то незатухающих орудийных гулов. Даже весна, «время любви и соловьев», Луговскому видится как военная диверсия:

Тем временем весна, пальбу раздув, Эскадры льдин топила под Москвой. В пятиугольном бешеном саду Стучали сучья, как штыки конвоя. Пропеллер ветра небо искрошил И тучи танков в наступленье вынес.

Революция породила разных людей. Если поверху она прошла и заблистала сполохами («Сполохи» – называлась первая книжка стихов Луговского) социалистических идей, то понизу она прошла волной холода, она сопровождалась распадом старых бытовых гнезд, кочевьем неглубоких навыков и недолгой культуры. Луговской принадлежит к тем людям, которых взбодрил и закалил суровый климат революционной эпохи. Это не блоковское, скифское начало, шерстяная спина революции, что нащупали у нас евразийские слепцы. Закал Луговского – явление совершенно другого идейного и социального ряда. Мне кажется, что у Луговского даже случайно никогда не мог бы вырваться самодовольный вздох Уткина: «Мне за былую муку покой теперь хорош (прострелянную руку сильнее бережешь)». Какая бы муха ни укусила Луговского, – он не написал бы такое стихотворение, как «Магдалина» Жарова. Напротив, инстинктивное чувство величайшей напряженности нашей эпохи, подсознательная инерция грядущих революционных схваток никогда

не покидает Луговского. Оно не плакатно-декоративное, это чувство, как у Маяковского, не романтично, как у Светлова или Багрицкого, не вписано, как дежурная тема у Жарова, – оно является мироощущением поэта, его неотступной и, если хотите, нерадостной думой. Луговскому все кажется, что все, что он делает сейчас, это все ненастоящее или временное:

И ждал – и дождусь, когда вздуется бровь, Засвищет по жилам декретная кровь, И двинет земля на привычных плечах Законом событий предписанный час.

Если Безыменский – поэт классовой, революционной непримиримости, если Сельвинский – поэт революционной мысли, то Луговской – поэт револ юцион ной вол и. Луговской – поэт напряженного мускул ьного жеста. Еще только у одного человека была такая поэтическая интонация. Этот человек был врагом революции – Гумилев. Нет более далеких людей по своему стремлению и литературной манере, нежели Гумилев и Луговской, и, вместе с тем, у них обоих ощущаешь этот жесткий мускул, эту несколько непривычную для нас британскую сухопарость, нерусскую колючесть целеустремленности. Но было бы, конечно, неверным числить Лугов-ского только в воинских поэтических списках и не видеть его другой весьма своеобразной, очень новой и как нельзя более нужной линии. Поэзия Луговского – это поэзия доппи нга, поэзия бодрости, тренажа, четкости.

Что такое доппинг? Это мускулы полированные, как рояль, резонирующие внутренними струнами, это пионерское «всегда готов», это бодрость веры и здоровья. Это напряжение всех сил, плюс еще что-то от артистизма и игры, делающей самую напряженность легкой. Когда победитель в беге разрывает грудью ленточку, он бросает еще улыбку своим друзьям на трибуне. И эта улыбка есть доппинг. Когда вы после утреннего душа, затянув ремень на брюках, спрыгиваете затем на пол с таким чувством, что готовы завоевать весь мир, это ощущение и есть доппинг.

Поэзия Луговского есть поэзия советского доппинга, поэзия великого доппинга рабочего класса в эпоху социалистического строител ьства. Переключение революции с Запорожской

сечи на запорожскую гидростанцию Луговской услышал, как приказ о перестраивании армии под боем, переформировании воинских частей в трудармию. Мне кажется, что, озирая страну, путешествуя с жадными и здоровыми комсомольцами (и непременно «в удобных трусах») по древней Дарьяльской дороге, видится Луговскому широкая панорама социалистической стройки, точно какой-то огромный субботник. Именно субботник, что поднял миллионы людей единым, заведенным, как часы, напряжением воли на труд длинный, неласковый, но нужный. И если загрустит походная душа Багрицкого – «от черного хлеба и верной жены, мы бледною немочью заражены», то Луговской не оглянется, не обернется по сторонам. Механизм трудовых жестов проходит сквозь поэтический облик Луговского пулеметной лентой. Мысли друг другу в затылок летят одна за другой в намеченную точку.

И своеобразный, редкий в русской лирике образ поэта восстает перед вами, сухопарый образ старателя с приисков бол ьшевизма. Вы понимаете, что этот человек может дать себе задание «не плакать, не хныкать, не ныть, не бояться, но челюсти стиснуть до боли, но кровью печатать в сердцах прокламации сухой человеческой воли». Вы понимаете, что тот, кто «крепко решил задыхаться и лезть», лезет «как можно выше». Вы понимаете, что он действительно станет на стройке, «как техник и жмот, трясясь над кривыми продукции». Вы понимаете, что если и он «сдохнет», то другие такие найдутся. Почему? Да потому, что он