Чтение онлайн

«Ковылять» глагол от слова «ковыль», Значит, белый медведь ковылять не может.

Криминалистики – когда, например, Гай, у которого:

...была ищейская снасть –

Он следил за его разговорной манерой,

разгадывает эсера в улялаевском ораторе, «анархисте» Штейне.

В «Улялаевщине» мы найдем отрывок из теории военной маскировки разведки, когда Лошадиных по поведению птиц, по воде в колодцах, остаткам костра, испражнениям и т. д. определяет численность и направление убегающей банды и даже ее войсковой дух.

Не случайно, наконец, в «Улялаевщине» мы встречаем подробное сообщение о военной теории капитана Звержа, где:

...цель командира – добиться Сведения к нулю одушевленности масс,

Так, чтобы выделить из нервов и масс Механику жестов рубийцы.

Роль звержевской теории не только в остроумии, не только в знании военного дела, не в материале для характеристики героя, а в том, что это есть теория прежде всего, что это фактурное обнаружение интеллектуального плана «Улялаевщины». Даже крестьяне, анархистская стихия, на своем материале обнаруживают эту главную тему эпопеи. Так, Дылда щеголяет животноводческой эрудицией.

Корову выбирать, голуба, нужно умеючи:

Дойная должна быть завсегда в кости,

Года у ее на рогах имеются:

Отсчитать кружочки, да два и скостить.

– Врешь, трепло – не скостить, а прибавить.

(По правде сказать, тут был прав бандит).

Это все тот же облагораживающий «рационализм», вторая диалектическая половина философской темы «Улялаевщины». Политикой, экономикой, статистикой, наукой, даже эстетикой сопрягается и противостоит эта тема тому, что:

...когда по утрам из заглохших грядок Багряное солнце лучи подъемлет: Казалось, – кровавая Вошь из ада Карабкаясь ножницами, лезет на землю.

Вот почему вшивые стихии Руси, навозная юшка, струпья и гной не отталкивают вас. За собственническими животными анархистскими стихиями и инстинктами вы видите тот свет «разума» революции, который осмысливает эту «действительность». В этом тайна того, что наиболее, казалось бы, рискованные места «Улялаевщины» приобретают волнующий, какой-то одухотворенно-смягченный смысл потому, что они трактуются в интеллектуальном научном плане. Именно так дана исключительная картина, резкая по яркости, изнасилования Улялаевым Таты. Конец его оскорбителен для мужского самолюбия, и этому Сельвинский дает медицинское объяснение:

...Вскочил, зарычал, застонал от стыда, В пляске запрыгал по лицу мускул.

И вспомнил, что это не в первый: Маруська, Эта, которая там... Да-да-да...

И понял Серга, что голод и тиф, Расстрелы, задувы контужьего грома, Этот солдатчины нищий актив, Никому не пройдет как промах.

Так построена вся «Улялаевщина», ее герои, события и вещи. Это заходит так далеко, что даже отдельные образы не построены в обычном для эпической поэзии мифологическом плане. Так, о луне Сельвинский пишет:

...Кайло Луны,

Где тень Земли выела чрево.

Кайло – кирка забойщика, по форме напоминающая лунный полумесяц, который, как известно, обязан своей формой тени земного шара. Кстати, такой образ Луны локально уместен и с точки зрения принципов конструктивизма, так как в контексте Сельвинский говорит о рудных шахтах.

Солнце Сельвинского, традиционное солнце, которое традиционным образом закатывало голову от Державина до Маяковского.

А в том краю была дыра

И в ту дыру наверно

Садилось солнце каждый раз

Медленно и верно.

(Маяковский «Солнце»)

Это солнце, тысячелетия садившееся в дыру Птолемея, у Сель-винского получает Галилееву реабилитацию:

Черкнув горизонтом таинственный град

Из красного солнца и сизого дыма, Земля опускала восточный край Торжественно-неудержимо.

Здесь верность Сельвинского научному пониманию явления солнечного захода не случайна, а имеет глубокий смысл, раскрывающийся во всей теме «Улялаевщины». Эти примеры можно было бы умножить и разобрать главу за главой, эпизод за эпизодом. Но мысль моя ясна. Именно в этой – научной, рационалистической трактовке фактуры эпопеи – смысл той отвлеченной от конкретных людей и случаев диалектики противопоставлений. Научный, социалистический, «разумный» дух, в котором трактована вся «Улялаевщина», что слагает ее идеологию, что непрестанно обнаруживается в каждой ее строке, в каждой ее отдельной части, вместе с тем составляет то единое целое, что противостоит отдельным конкретным частям, отдельным кускам мяса. Вот что я понимаю под золотым сечением «Улялаевщины». Вот что значит безгеройность ее, так как там нет Ормуздов и Ариманов, добрых и злых богов, красных и белых героев. И вместе с тем каждый персонаж «Улялаевщины» участвует в обнаружении той диалектики исторического «разума», материалистической диалектики истории – истинной героини «Улялаевщины».

Теперь, обращаясь к действующим лицам эпопеи, мы в ином свете поймем трактовку каждого из них, взятого в отдельности. Моро-зовский молотобоец Четыха дан Сельвинским в легендарном плане:

У Четыхи шапка – соболья душа, На плечах кафтан – ала бархата, У того ли у Четыхи губы алые, Губы алые, сапожки яловые.

В этом есть известная логика. Мы знаем, что на Востоке легендой пошла наша революция. Легендой видит тихоновский Сами Ленина. О легендарной жизни говорят сейфуллинские мужики в «Сказе о Ленине». Также Четыха у Сельвинского олицетворяет эту романтическую героику революции, ту силу, которая в глазах казачка-степняка хитра и изворотлива, как он сам, которая правду-истину знает, в огне не горит и в воде не тонет. Так и Четыха легендарным образом избавляется от смерти:

Поднесли разбойничку ковшик воды, И плеснул Четыха об лодочку, Где вода пошла – тута озеро.

А где лодочка – там корабль плыл.

А Четыха с кормы улыбается – «Не журитесь, не забуду вас, Дожидайте, как снега тронутся». И воротился буденницей.

Непосредственные участники революционных событий в «Уля-лаевщине», напротив, написаны Сельвинским с громадной реалистической яркостью. Как ни условны сопоставления литературы и живописи, но от той могучей плоти, из какой вылеплены матрос Лошадиных, Кулагин, вся галерея анархистских героев «Улялаевщины», от возбуждающей напряженности их мускулов, движений, слов, от дионисийского язычества, от солнечной резкости красок, от всего этого идет такая же физиологическая, телесная жизненная радость, как от картин Рубенса, фламандцев, как от запорожцев Репина. Это оптимизм и жизнечувствование Возрождения.

Иконология «Улялаевщины», то есть описание и анализ образов и героев эпопеи, являющихся носителями ее концепции идеологической, не входит в задачи настоящей статьи, имеющей целью уразуметь основную тему и смысл «Улялаевщины». Так, мы пройдем мимо командарма Лошадиных, столь знакомого нам сколка матросской вольницы, стремительного, как пушечные ядра крейсера «Авроры»:

Ударник и стихийник, хам и герой

В прорыве притушенной личности

Сашка Лошадиных без околичностей

Крой!

Сашка Лошадиных – матрос с броненосца,

Сиски в сетке, маузер, клеш

Прет энергию псковская оспа – Даешь!

Обойдем далее характеристику члена ревкома Кулагина, «вострого самостийничающего мужиченки», расстрелянного впоследствии за шкурничество. Вместе с Гаем Четыха, Кулагин, Лошадиных эта такая противоречивая и пестрая компания образовала первый ревком, призванный утвердить революцию не знающей колебаний рукой, в этом степном крае среди крестьян и кочевников, полузве-риных и темных, жалких и слепых сынов угнетенных ранее нацио-