Чтение онлайн

нальностей. Оказавшись перед лицом великих замыслов революции, эти люди внутренне преображаются. Даже Гай, этот интеллигент-коммунист, когда-то баловень петербургских гостиных, здесь, на посту комиссара и председателя ревкома, является примером того, как революция создавала людей по образу своему и подобию:

Товарищ Гай, как Москва на карте,

Привинтив по нерву на каждый Отдел, Звонил:

Четыхе – «Не хнычь – поднажарьте!»

Сашке – «Полегче».

Кулагину – «Дел?!»

Он, всегубернский, лиллипутный Ленин, В клокотаньи классов, рас, поколений Напрягая жилы, так что дергалась десна, Не знал ни режима, ни сна.

Психология Гая дана в эпопее всегда в непосредственной связи с совершающимися событиями. Тот же Гай, когда заглох орудийный взвой:

...понуро качался на коне.

Уже велось «дело» об убийстве Кулагина, Да в серых думах болезненно вздрагивала Мысль о той, о ней.

Сельвинскому нужен был именно такой герой, именно герой «положительный», «поляризующий» каждый данный этап революции. В военный, разрушительный ее период Гай является к нам со знаком плюс, в момент обращения ее к строительным задачам – со знаком минус. Вот почему я думаю, что фигура Гая тоже не случайна в «Улялаевщине». Он избран не только потому, что вообще психология интеллигента ближе и знакомее автору, но и потому, что именно эта психология хорошо укладывалась в общую методологическую структуру «Улялаевщины», логически постулировалась диалектикой ее. Попеременное переключение ведущей идеологии беспрестанно применяется Сельвинским в «Улялаевщине». Причем это переключение, как я говорил выше, дается не только на иконическом материале, то есть на героях, но и в чисто стилистических оборотах (например, в статистике, в описаниях), своеобразных эпических от-

ступлениях. Я считаю важным для правильного понимания «Уляла-евщины» уяснение этого момента. Принципы художественной поляризации и переключения на материале эпопеи ее положительной темы – должны быть положены в основу иконологического анализа «Улялаевщины». Не учтя этот формальный момент, мы впадем в ту ошибку, какую совершило большинство критиков «Улялаевщины», сопоставлявших героев «Улялаевщины» так, как они должны были бы представляться в реальной жизни. Не заметили того, что в «Уля-лаевщине» эти герои – и красные и белые – подверглись известным обобщениям, являясь одновременно формальным материалом для развертывания философской темы «Улялаевщины» – материалистической диалектики истории – столкновения исторического «разума» с «неразумной» действительностью. Свет этого «разума» горит в «Улялаевщине» переменным током. Глаз поверхностного наблюдателя может этого не замечать или направлять свое внимание только на психологию героев, но глаз критика или человека, который хочет более глубоко разобраться в «Улялаевщине», должен вскрыть действующий в ней механизм.

Как я говорил раньше, положительная тема «Улялаевщины» опирается на весь ее материал в совокупности. С этой точки зрения было бы интересно проследить роль отдельных повстанческих героев. Это могло бы составить тему для отдельного формального исследования, но отнюдь не менее интересны эти фигуры со стороны психологической, этнографической, идеологической в смысле понимания того, что составляло и вдохновляло крестьянский бандитизм и повстанчество. Здесь Сельвинский дает глубоко развитые и жизненно правдивые типы. Галерея героев его своеобразной заволжской анархической «сечи», вместе с тем, создает основной колорит «Улялаевщины».

Тут были гунны – верблюжники из Азии, Крестьяне с онучами и козьей шкурой. Суровые Дюмаотцовцы южных гимназий, Керенские прапоры и волки Шкуро.

Во главе этой «улялаевской ярмарки» стоит бывший казак Уля-лаев, звериный и хитрый авантюрист, человек огромной силы, держащий в суеверном страхе своих многочисленных податаманов. Дикость, ярость и страшная, болезненная нежность сошлись и бьют-

ся в этом «по-волчьи седом» бандите, не могущем справиться с той огромной, жизненной энергией, которой наделила его природа. Эта «поляризованность» Улялаева, цельность натуры в противоречиях, дана Сельвинским в образе необыкновенной художественной впечатляемости. На этом чувственном экстремизме, на собирании к противоположным краям полярно различных деланий, построена вся любовь Улялаева к Тате, нежной, белой барыне, бывшей законной подруге убитого рабочими фабриканта В.М. Морозова и теперь заграбастанной этим гигантом-казаком, среди пылавших усадеб, среди степных дорог, цокавших бандитскими конями, тачанками и бунчуками.

Сподручный Улялаева Дылда, «молодой галченок», никак не старше 19 лет, наглый, но себе на уме, казавшийся и самому Уля-лаеву «темным», с донышком арбуза на голове и трусливой душой. Этот Дылда, обжившийся при нэпе, заведший лошадок да хозяйство, будет одним из тех крестьян, которые потом сами убьют Улялаева. Он станет им невыгоден, они убьют его из боязни, что их, осевших уже и проросших на земле, вновь принудят бандовать. Тут и киргизский «полковник», князь Кутуз-Мамашев, мечтающий о киргизском царстве, «под знаменем Турции и Персии», тут и Маруська, которая потом становится «учительшей» в школе, тут и идеалист-анархист Свобода, с седыми кудрями, откинутыми назад, беспомощно философствующий в этой кишащей куче бешеной саранчи; тут неприкаянный, озлобленный, метущийся, завравшийся эсер — Штейн, подводящий идеологию под костер улялаевщины, в надежде раздуть это пламя, чтобы сжечь большевиков. Тут офицеры Краузе, Зверж, с замыслами, достойными Бернадота, теорией, достойной Мольтке, и с действительностью, достойной рядового бандита Улялаева.

Что было причиной восстания? То ли что «на голос и в причитании шла продразверстка», то ли что матросу Сашке Лошадиных «сейфом казалась каждая изба», то ли что «в районе бархан поднялась баш-буза», но «брызгала разбойничками степь, что кузнечиками, да поджидала лишь главаря». Все исторические причины махновской улялаевщины вскрыты Сельвинским с неотразимой художественной убедительностью, а главное, в ее правильной, классовой сущности. У Сельвинского мы находим ступенчатость причин, которая в каждом отдельном его герое объясняет нам все эти события и в их психологических и личных переплетениях, во всей сложности живого переживающего человека. Уметь, не нару-

шая художественного единства и полнокровия образа, незаметно наметить те скобки, за которые читатель уже сам выводит правильное и историческое обобщение, идею произведения, это дается только тем, что мы называем дарованием или талантом мастера. Это очень хорошо определил Лев Толстой в письме к Тургеневу по поводу оставленной последним ему для прочтения книжки новелл Мопассана «Дом Телье». Для Толстого сюжет этой новеллы, разумеется, был «незначителен, даже ничтожен», но, тем не менее, Толстого поразило уменье Мопассана дать вещь, увиденной по-новому, по-своему. И он восхищается талантом Мопассана.

Вот это новое зрение соединено у Сельвинского не с мелким и незначительным сюжетом, а с большой исторической темой. Указание на эту свою манеру Сельвинского – видеть вещи – не нуждается ни в каких доказательствах для человека, читавшего «Улялаевщи-ну». Необычная резкость восприятия, крутая хватка мяса, громадная лексическая, образная, ритмическая, смысловая насыщенность каждой строки «Улялаевщины», чрезвычайная грузофикация ее частей (по конструктивистской терминологии) распространяется также на общую конструктивную структуру «Улялаевщины», на ее архитектонику.

Я уже говорил раньше, что «Улялаевщина» для правильного уразумения ее смысла требует как бы одновременности, а не линейной сюжетной последовательности, восприятия всех ее глав. На этом моменте теперь нужно более подробно остановиться, так как из него вытекает четвертая, уже формальная конструктивная особенность «Улялаевщины», которая зиждется на своеобразном объемном или стереометрическом зрении. Это можно пояснить следующим примером. Представьте себе, что вы находитесь в большой конвейерной зале, где происходит сборка механизма из отдельных частей, которые на отдельных конвейерных лентах подводятся к вам к одной точке со всех сторон, и сверху, и сбоку, и снизу, но с разными скоростями. Такое, примерно, ощущение дает конструкция «Улялаевщи-ны». Ее сюжет не развивается одной непрерывной лентой. Ведущая новелла «Улялаевщины» – развитие любви Улялаева к Тате – начинается со второй главы и кончается за две главы до конца. Многие главы, например, первая или девятая глава, состоят из нескольких отрезков, или кадров. Одно событие едва намечается в проходящем перед вами отрезке поэтического конвейера. Вы могли недостаточно внимательно отнестись к какой-либо детали, а потом оказывается,

что она играет важную роль во всем сюжетном механизме. А вместе с тем, эта деталь покрыта вашим вниманием другими, непрерывно подходящими к вам кадрами. Вот, например, конец третьей главы:

...на горизонте погромыхивает бой.

Вот звезданула буденновка. Егерь.

Ага: это красный обоз...

Белые с тыла зашли на займище

Вот из револьвера рвется дымок;

Вот уже сабли хищно хлыщут

Но кое-кто вырвался.

И в роспыхе шинели

На миг мелькнуло золотое жерсе Тата – Татуся.