Чтение онлайн

Это увлечение личностью Маяковского осталось у меня на всю жизнь, вопреки групповым разногласиям, разводившим людей в разные стороны, помешавшим мне тогда понять значение Маяковского – поэта социалистической революции. Понимание революционной роли Маяковского пришло позже, в 30-х годах.

Статья «Стиль и сталь» явилась откликом на выступление С. Кирова на Первом учредительном съезде Союза Советских Социалистических Республик в декабре 1922 года. В своей речи на съезде С.М. Киров предложил ознаменовать образование СССР постройкой особого здания – Дворца, в котором бы и запечатлелась идея возникновения нового советского многонационального государства. Это было время, когда архитектурные мечты владели нами. Это было время, когда Корбюзье начал создавать свои здания из бетона и стекла. Это было время, когда на развалинах разрушенной послевоенной Европы витали призраки новой технической эстетики, о которой с таким патетическим увлечением писал Эренбург в своей книге «А все-таки она вертится» (Берлин, 1922).

Когда я писал свою статью «Стиль и сталь», я еще не был знаком с книгой Эренбурга. Заграничные издания в те времена достигали Москвы с трудом. И веселая книга «А все-таки она вертится», которой он салютовал стихотворцам, живописцам, конструкторам, постановщикам, комедиантам, циркачам, музыкантам и всем строящим в России новые вещи, книга, в которой он воспевал Татлина и Леже, где он писал, что советские служащие тащили на салазках паечную конину, мальчики продавали «рассыпные», еще не навевала мне своих технических грез. «Я же посредине площади, – писал Эренбург, – там, где «в эпоху цивилизации» был почти что сквер, мечтал совместно с двумя художниками о металле» и т. п.

Но не эти воспоминания и последствия воспроизвела моя статья в «Известиях».

Непосредственным поводом для статьи был конкурс проектов Дворца Труда. Я опоздал, но «Известия» сопроводили мою статью следующим примечанием от редакции: «Статья поступила в редакцию после состоявшегося на днях присуждения премий 1-го архитектурного конкурса проектов Дворца Труда. Но ввиду широкого интереса затронутых в статье вопросов редакция все же напечатает ее в дискуссионном порядке».

Маяковский разыскал меня после статьи (очевидно, это было уже осенью 1923 года), позвонил мне по телефону. Я жил в то время в общежитии Украинского постпредства в Колпачном переулке, на Покровке, где занимался отнюдь не романтическими вещами: заведовал отделом секретной информации. Телефон общежития помещался на первом этаже, и поэтому немало пришлось подождать, пока меня разыскали в одной из комнат.

– Слушайте, оказывается, вы написали «Стиль и сталь», – прогудел Маяковский. – Так черта ли вы от меня скрывали, что являетесь настоящим лефовцем? Вы же наш человек, а не киплинговский кот, который гулял всегда один... Извольте ко мне прийти, я вас приглашаю на Водопьяный переулок к Брику. Мы должны с вами перезнакомиться еще раз, и вы должны принять участие в работе «Лефа».

Так мы заново перезнакомились с Маяковским. И так «заново» началась моя литературная деятельность.

Я пришел к Брикам вместе с Сельвинским. Мы пришли уже в качестве самостоятельной группы конструктивистов. Этого пассажа никак не ожидал Маяковский. Он тогда нас вместе и не объединял. Сельвинский был для него автором песни из «Улялаевщины» – «Ехали казаки, да ехали казаки». Этим стихотворением он был восхищен и знал его наизусть, хотел его напечатать в «Лефе», но властная рука П.И. Лебедева-Полянского положила конец этим увлечениям Маяковского, запретив печатать это произведение как формалистическое. Но рабочим, набиравшим стихотворение, оно так понравилось, что они отпечатали штук 50 оттисков, которые потом и были всем нам розданы. Во всяком случае, у меня сохранился этот подарок Брика или Маяковского.

Сразу направо, при входе в комнату, стоял длинный стол, за которым мы уже застали Асеева, Незнамова, Крученых, О.М. Брика. Тут же шла и картежная игра. Вскоре появился и сам В.В. в своей короткой

куртке и кепке, с громадной коробкой шоколадных конфет, которую он привез Лиле Юрьевне.

Маяковский застал наш «торг» в самом разгаре, потому что мы с Сельвинским не рассматривали себя как молодежь, которую Маяковский подбирал для «Лефа». У нас было уже как бы собственное предприятие, своя литгруппа, и мы хотели разговора «на равных», к великому возмущению В. Шкловского, который справедливо заметил тогда мне: для такого разговора надо иметь хотя бы книги на столе.

Но во времена существования литературных групп логика была другая. Помню только, как Маяковский сказал, собираясь уходить (он не хотел участвовать в «торге» и предоставил это дело Брику):

– Послушайте, Зелинский, я вам объясню, что значит литературная группа. В каждой литературной группе должна существовать дама, которая разливает чай. У нас разливает чай Лиля Юрьевна Брик. У вас разливает чай Вера Михайловна Инбер. В конце концов, они это могут делать по очереди. Важно, кому разливать чай. Во всем остальном мы с вами договоримся.

Мы действительно договорились на том, что Сельвинский и я будем введены в редколлегию «Лефа», а пока что мне была предоставлена роль заведующего отделом критики и библиографии этого журнала. Но это был уже седьмой, последний номер «толстого» «Лефа». В последнем номере сразу были помещены две мои статьи. На этом дело и кончилось. Журнал в этом виде был прикрыт. Лебедев-Полянский, Сосновский, да и Полонский довольно круто разносили этот журнал в печати. Впрочем, это уже новая тема.

Для меня моя статья «Стиль и сталь» имела важные последствия: она на все последующие годы завоевала мне симпатию Маяковского. Это сказалось даже позже, когда «Леф» и конструктивисты разошлись и Маяковский взял конструктивистов под огонь. Но наши личные отношения с Маяковским сохранились.

Его физическая громадность как бы мешала мне его понять. Вероятно, не только мне. У русских есть поверье, что богатыри добрые. Крестятся пудовиком, а к людям, особенно к детям, боятся прикоснуться. Мы, как дети, фигурально выражаясь, влезали к нему на колени. Все в нем большое: рост, ручищи, ножищи. Голова, остриженная под машинку, и глаза – такие выпуклые и пристальные, словно он вбирает в себя, когда вглядывается. У Фадеева сказано о Левинсоне, что Морозке казалось, будто глаза Левинсона похожи на «нездешние озера». Почему «нездешние»? А вот такие, сколько в них ни глядишь,

никогда не узнаешь. И у Маяковского глаза были тоже как «нездешние озера». То ли омуты в них, то ли магниты, которые тебя целиком втягивают. И лицо бугристое, брови, нос, подбородок...

«Например, вот это – говорится или блеется? Синемордое, в оранжевых усах, Навуходоносором библейцем – ”Коопсах“». Так он сам написал.

Мы не понимали Маяковского при жизни. Мы – прежде всего я, но, я думаю, и другие согласятся, что по-настоящему не понимали. Никакие гиперболы, никакие величественные пропорции тут не подходят.

Во-первых, физические габариты хотя и соблазнительны, но обманчивы. Физически Маяковский не был очень сильным человеком, несмотря на пропорции. Однажды он схватился с Сельвинским бороться. Сельвинский сжал его в талии, поднял на воздух и положил. В молодости Сельвинский учился борцовому делу. Так что слова: «Я с удовольствием справлюсь с двоими, а разозлить, и с тремя», – эти слова надо рассматривать как поэтическую фигуру. Луговской, красавец, любивший играть мускулами на пляже, тоже был физически слабее Сельвинского. Лев Толстой, который смолоду играл гантелями и готовился к профессии циркового борца, был дьявольски силен, хотя в старости был похож на гнома. Мы не понимали Маяковского в другом: его рост, бас, челюсть, нос и ручищи – все это было гораздо меньше того, чем он был по существу.

Внешнее могущество маскировало могущество духа, скрывало нежность, необыкновенную впечатлительность. И, прежде всего обращая внимание на физические данные, скрывало ум. Ум громадный, казалось обнимавший жизни миллионов людей. Ум, уходивший за горизонт. Уж лучше бы Маяковский был небольшого роста и с бровями, как у Вия или у Толстого. Заставлял бы дорисовывать, догадываться, а так он удивлял наружностью. А это было меньше и второстепеннее того, чем обладал Маяковский.

Главное, чем потом привлекал Маяковский, было благородство, изящество его души. Он был благороден в самом глубоком значении этого слова.